ЛУЧШЕЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ

РАССКАЗ

6 марта 2002 в 00:00, просмотров: 335
  Когда нам надоедает смотреть в окно на развалины трансформаторной будки, мы включаем телевизор. В телевизоре люди получают сильные впечатления от продуктов питания и бытовой химии. На их лицах предэкстазное состояние, в их лексиконе слова: “восхитительный”, “непревзойденный”, “совершенный”. Они подставляют головы под поток из пепси, кофе, шампуня и стирального порошка. Им хорошо!
     Нам плохо. Нет в этом телевидении никакого разума, и нас поочередно подташнивает. Лучше почитать книгу. Почитать вслух, но без выражения. Выражение ломает структуру текста, а нам нравится текст со структурой.
     Вот замелькали на страницах тургеневские девушки... Фу-фу-фу! Дуры. Влюбленные дуры.
     Лучше уж ХХ век с его искренней пошлостью. Лучше уж заграница. Богобоязненный Гессе. Нуднейший бытописатель Пруст. Болтливый Сэлинджер. Иезуит Джойс. Экзистенциальный Сартр. Обжора Хемингуэй, каждая строчка которого чавкает. Нечитанный до сих пор Камю. Нечитанный Манн.
     Но и здесь что-то не то. Буквы надоедают. Слова тоже. Язык начинает заплетаться от долгого чтения вслух. Нет движения. Нет динамики. Лучше уж физкультура.
     Я беру в руку тяжелое и начинаю поднимать его вверх... Поднимать вперед... Опускать через стороны. Я падаю на пол. Встаю. Падаю снова и умопомрачительно отжимаюсь, как проштрафившийся ефрейтор. У меня одышка. У меня пот. От меня копоть. У меня болит спина. Ноет рука. Трещит коленная чашечка. Я весь в пыли. В соплях. Текут слюни. Я улыбаюсь. От нагрузки на организм кружится голова. Меня качает от стены к стене. Бодибилдинг! Никакого полета мысли. Я опустошен и уничтожен. Мне надо поесть. Я начинаю завидовать героям Хемингуэя, переходящим из одного кафе в другое, чтобы выпить только одну чашечку кофе. Буржуазная сволочь. А я вынужден питаться пшенной кашей. Где пшенная каша? Эй-эй! На кухне! Подай пшенную кашу!
     Мы питаемся. Ржаной хлеб, каша, жидкое молоко, вода с вареньем вместо чая. Блеск. Сытость. А поэзии... поэзии нет!
     Но нам уже ничего не нужно. Мы отправляемся на диван поваляться и переварить. Я показываю ей свои мускулы.
     — Это кости, — говорит она.
     Женщины... они ничего не понимают в анатомии.
     Жутко скрипят пружины. Все наши движения сопровождает металлический скрежет. Повернись лучше на бок... А теперь на спину... Вот так уже хорошо. Что у тебя здесь такое мягенькое? А здесь? А вот тут? Но почему под нами сбилась простынь? Куда упала подушка? Где одеяло? Это что, буря? Это натиск?
     Не-е-ет! Это жалкая имитация высоких чувств и запредельных ощущений. Буря была там... у тургеневских девушек... А у нас все никак. Все не так. Никакого удовольствия.
     — Ты во всем виновата, — говорю я ей.
     — Я-я-я-я?! — удивляется она.
     — Конечно, ты, — снова говорю я...
     ...И МЫ НАЧИНАЕМ СКАНДАЛИТЬ.
     — Если к тебе еще раз придет эта шлюшка... — говорит она.
     — С каких пор она стала шлюшкой? — интересуюсь я.
     — Или если тебе еще раз позвонит эта дура... — продолжает она.
     — Да, — соглашаюсь я, — она дура, но это не значит, что ей нельзя позвонить мне один разочек.
     — Иди ты к такой-то матери, — предлагает она.
     — Сейчас как дам! — предупреждаю я и замахиваюсь рукой. Но она неожиданно опережает и кусает меня в плечо. Я с трудом отрываю от себя ее голову. На мне бурые пятна от зубов. Хлопаю ее по ноге и сползаю с дивана в сторону кресла, где валяется мой ремень. Но она не дает мне быстро ползти. Каждый дециметр я вырываю у пространства с большим трудом.
     — Пусти! Пусти! Брошу тебя при первой же возможности.
     — Бросаю здесь я, — нагло отвечает она и подтягивает меня к себе.
     Я жалок. Раздавлен. Я не смог дотянуться до ремня, но я могу обзываться. Она весела. Жестока. Она все еще держит меня за ногу, и она тоже может обзываться.
     Мы обзываемся долго и задушевно...
     Раскрасневшись, мы выдвигаем друг другу ультимативные требования, чудовищные по содержанию. Мы просто кричим, каждый о своем. Мы настаиваем.
     — Как я захочу, так и будет! — сообщаю я.
     — Нет, ты будешь делать то, что я прикажу! — возражает она.
     Я в сотый раз объясняю ей элементарное:
     — Ты существуешь для моего удовольствия. Неужели сложно понять такую простую вещь. Мир создан для мужчин. Тебе надо только слушать, запоминать и выполнять.
     Не понимает. Боже! Ничего не хочет понимать. Все бессмысленно. Логика не работает. Зато как поправилось настроение. Мы великолепны. У нас всего вдоволь. Буря. Натиск. Динамизм. Поэзия. Эмоция. Разум. Физкультура. Все в наличии. И все в пределах правил.
     Ветер агрессии носится по нашей убогой квартире величиной с телефонную будку. Мы удовлетворенно откидываемся на подушки. Нам хорошо. Тургеневские девушки уже не кажутся такими наивными. Пузырьки пепси-колы в телевизоре не вызывают рвотного инстинкта. Две черные гантели под креслом — легче лебяжьего пуха.
     Гессе уже видится богохульником. Пруст — пиратом. Фолкнер — медведем. Кафка — жуком. Сартр — порнографом. Хемингуэй — дистрофаном. Камю и Манн — прочитанными до последней буквы.
     Развалины трансформаторной будки — тем, что осталось от акрополя.
    


Партнеры