Стрелец неприкаянный

АЛЛА СТРЕЛЬЦОВА: “Мне не дано было им обладать...”

15 марта 2002 в 00:00, просмотров: 496
  Футбол для нее сводился к одному имени — Стрельцов. На поле она видела только его. Вокруг говорили: он гений. А ведь этот гений — ее муж. С какой же гордостью она носила его фамилию!
     Эта фамилия стала ее проклятием на всю жизнь...
     Он слишком быстро превратился в звезду из робкого паренька. Его обожали, на него молились, а в ее душу закрадывался страх. Талант сжигал его: успех заставлял погружаться в объятия поклонников.
     До самого дна. Он погибал на ее глазах... Неужели он никогда не станет прежним?
     Алла Николаевна Стрельцова стала бояться слова “футбол”...

    
     Они встретились на веранде в Липовом парке. Трогательные танцульки середины 50-х... Ее кружили, она порхала, а он робел, подпирая ограду. Им обоим было тогда по восемнадцать.
     — До чего же он был неловок, когда выходил на площадку! Помню, как осторожно мы танцевали. У него был на редкость приятный голос, завораживающий. Я сразу влюбилась. Хотя вовсе не рассчитывала, что займу особое место среди его мимолетных увлечений. Но я появилась надолго...
     Знаете, у Эдика был удивительно красивый рот — мягкий, пухлый. У нашей дочки Милки почти такой же... — Алла Николаевна задумалась, может, вспоминала первый поцелуй... Вдруг резко взрыхлила яркую седину, не травленную краской. Очнулась... — Хотя у Милы линия губ все же не такая мягкая. Дочка и сама с каждым годом становится жестче...
     — Может, так и не простила отца?
     — Его все всегда прощали. Слишком любили...

* * *

     Пожалуй, в истории советского футбола, да и российского тоже, не было игрока, более любимого народом, чем Эдуард Стрельцов. Олимпийский чемпион Мельбурна, центрфорвард сборной и “Торпедо”, чего стоил один только пас пяткой “по-стрельцовски”. Трибуны аплодировали ему стоя. Многие до сих пор пытаются сравнивать Стрельцова с Пеле. Но это все равно что сравнивать работы двух великих мастеров живописи — к примеру, Саврасова и Гогена. Тем более что футболистам так и не довелось встретиться на поле. Карьера Стрельцова прервалась как раз перед чемпионатом мира в Швеции, где могла бы состояться дуэль двух зарождающихся звезд...
     Некоторые специалисты считают, что волей судьбы несчастье, случившееся со Стрельцовым, освободило совсем еще юному Пеле путь к футбольному Олимпу.

* * *

     Она живет в пяти минутах ходьбы от стадиона его имени. Но из ее окон стадиона не видно. Двор-колодец. Омут ее воспоминаний, страстей и боли.
     Квартира оказалась удивительно уютной. После каблуков так приятно было надеть мягкие тапочки, почувствовать, что меня здесь действительно ждали. Стол на кухне был накрыт и аккуратно сервирован... Не хватало только пепельницы.
     Почему-то я была уверена, что хозяйка курит. Может, потому, что это характерное кредо женщин с трудной судьбой. Есть даже какой-то особый шарм в том, как они затягиваются сигаретой, как выдыхают вместе с дымом накопившуюся горечь...
     — Это не мое лекарство, — сказала она. — Я курю исключительно для собственного удовольствия, а вовсе не из-за нервов...
     — До чего странно, вы столько пережили, а глаза у вас счастливые...
     Она не стала отвечать. Улыбнулась. Что-то мешало начать разговор, ради которого мы встретились. И вдруг...
     — Так что же вы, Леночка, хотите знать о моем бедном Эдике? — от неожиданности я потерялась, а она лишь спокойно поправила волосы. — Вспоминаю, как мы начали встречаться. Эдик просто задарил меня. Привозил сумочки, блузки, духи и кучу разной помады, хотя терпеть не мог, когда я красилась... А однажды подарил перчатки. Роскошные кожаные перчатки, красные. Они были до того хороши, что я даже спросила: “А разве их можно носить?”
     Эдик относился ко мне до того бережно, что я в жизни не ждала от него агрессии. Полтора года мы мило ходили за ручку. Наконец он не выдержал. Стал настаивать на свадьбе. Я согласилась, и мы решили пожениться сразу после мельбурнской Олимпиады, в январе 1957 года. Я тогда специально взяла на работе двухнедельный отпуск ради медового месяца. Все футболисты нас поздравили уже заранее, и мы поехали отмечать помолвку к близкому другу Эдика, вратарю Алику Денисенко. Тогда мы впервые остались вместе на ночь...
     На следующий день Эдик исчез. Представляете? Больше он ко мне не приходил...
     — Как, вообще больше не приходил?
     — Я не знала, что думать. Но потом мне рассказывали странные вещи. После мельбурнской Олимпиады на Эдика обрушилась немыслимая слава. Она задавила его, он совершенно изменился. Постоянно дрался, даже на поле, попадал в милицию, потом кто-то выбил ему зуб. Я ничего этого не знала. Никуда не выходила из дома и так терзалась, что мама стала всерьез опасаться за мою психику.

* * *

     “...В 23 часа ночи 26 января 1957 г. Стрельцов около вестибюля ст. метро “Динамо” в нетрезвом виде приставал к гражданам, на их предупреждения не реагировал, учинял шум, сквернословил, наносил оскорбления гр. Иванову, ударил его по лицу. В комнате милиции вел себя буйно, набрасывался драться на работников милиции. За эти действия Стрельцов был привлечен к ответственности по Указу от 19.XII.56 г. “Об ответственности за мелкое хулиганство” (хотя в действиях его были признаки ст. 74 ч. II УК РСФСР).
     Материал был направлен в народный суд Ленинградского р-на г. Москвы. Стрельцову назначено наказание 3-е суток ареста”.

* * *

     Через два месяца начальник на работе шепотом позвал меня к телефону: “Кажется, это мама Стрельцова...” Я не поверила. И вдруг действительно услышала в трубке голос Софьи Фроловны: “Алла, тебя Эдик на балет хочет пригласить, пойдешь?” — “А он, что же, сам не мог позвонить?” — “Так он вот рядом топчется...” Потом было долгое молчание. Наконец Эдик решился: “Ал, ну пожалуйста, приезжай!”
     Вот уж когда я всю его ненавистную помаду себе на губы намазала. Плюс еще шляпку идиотскую канареечную нацепила. И пошли мы на балет. Эдик все время что-то бубнил, потом проводил меня домой, а в подъезде кинулся целовать. Не тут-то было. Он как раз собирался куда-то улетать, кажется, в Куйбышев. Ну я ему и пожелала: “Счастливых полетов!”
     Вскоре я получила от него первое письмо. Никогда бы он не смог так красиво, так искренне признаться в любви на словах. Он прислал мне еще восемь таких же чудных писем...
     Потом, когда его посадили, я все их порвала...
     — И все-таки вы поженились?
     — Да, совершенно неожиданно Эдик схватил меня в охапку и потащил в загс (вместе с друзьями, конечно).
     Я понимала: за те два года, что мы встречались, Эдик мало в чем себе отказывал. Жил полной жизнью — вино рекой, веселье... После свадьбы он не собирался ничего менять.
     — И вы с этим мирились?
     — А что я могла сделать? Помню, гуляла у подъезда, уже с огромным животом, а консьержка мне и говорит: “Гони ты, Алла, всех этих девок мокрым веником! Совсем совесть потеряли. Одна вон, в кролике, ночью твоего Эдика домой не пускала. Вцепилась мертвой хваткой, и никак он ее оторвать не мог... Клянусь, сама видела”.
     — А почему Эдуард всегда веселился без вас, ведь он вас так любил?
     — Я была слишком капризной. Меня надо было вечно уговаривать, уламывать. А в такой компании я запросто могла сказать какую-нибудь гадость, скривить кислую физиономию, а то и вовсе уйти. Так что к собутыльникам он меня не звал... А к ветеранам как-то привел. Помню, они так ласково на нас смотрели. Улыбались. Умеренно потягивали винцо.
     Все, кроме Эдика. Тот уже давно забыл, что такое умеренно. Никогда не забуду слов жены одного из ветеранов. “Деточка, вы что же, не имеете на него никакого влияния?” Как же мне стало тошно! По дороге домой демонстративно с Эдиком не разговаривала. Он тоже хмурился. Как вдруг у выхода из метро увидел знакомую чистильщицу ботинок Зулейку. И что вы думаете? Все свои горести Эдик тут же забыл, меня в том числе, и давай эдак дурашливо с ней трепаться. Я не выдержала, побежала домой одна. Свекрови это явно не понравилось. Она тоже у меня спросила: “Ты что, не имеешь на мужа влияния?” Она же видела, что Эдик постоянно возвращается под утро. Часа в два. А я все не сплю, все жду, когда же наконец хлопнет дверь лифта на нашем этаже.
     И вот появляется он. Веселый, пьяный, как обычно... Ну, думаю, пусть мама видит, какая у ее сына хорошая, строгая жена. Взяла и врезала Эдику по довольной физиономии, после чего удалилась в спальню в гордом одиночестве.
     Софья Фроловна посмотрела на все это совершенно спокойно и постелила сыну в коридорчике. Потом стала стелить ему там все время. Мы и рады бы личную жизнь наладить, да перед свекровью неловко.

* * *

     Известный писатель Александр Нилин, лично знавший Софью Фроловну, рассказывал, что эта дама всегда отличалась крутым нравом. Спуску не давала никому, включая собственного мужа, которого периодически охаживала тяжелыми предметами. В какой-то момент она окончательно осерчала на бедного супруга и навсегда выдворила его из собственного дома. Говорят, вслед ему летели чайники, пепельницы и обломки стульев...

* * *

     — Закончилась наша семейная жизнь месяцев через пять после свадьбы, — вспоминала Алла Николаевна. — Как только свекровь узнала, что я беременна. А узнала она моментально. Я тогда ждала Эдика из Швеции, и накануне мне снилось, как я встречаю его, как рассказываю обо всем, как он радуется...
     Но Софья Фроловна сама открыла ему дверь. Она сразу увела сына на кухню и все ему выложила. Помню, я вбежала к ним счастливая, как дурочка, а Эдик уставился на меня, точно злой медведь! Никогда не знала, что он может так смотреть. Сразу вжалась в стену в своей ночной рубашонке.
     — Неужели он так не хотел ребенка?
     — Он-то хотел. Во всяком случае, на словах. Но свекровь здорово его накрутила. Она сразу набросилась на меня, пилила за пыль, за немытые окна. Эдик, как обычно, ретировался. Маменька его тут же вручила мне пятьдесят рублей и сказала: “Вот тебе, дорогая, — на аборт!” Вы сейчас этого не поймете. Но тогда я слова-то такого не знала! Я была в панике. А Эдик лежал с закрытыми глазами. Делал вид, что спит. Я не выдержала и шепнула ему перед уходом: “Ты не спишь, ты все слышишь...” Эдик промолчал...
     — Даже не верится, что он был таким слабым...
     — Валентин Иванов однажды очень точно сказал про него: “Эдуард самый сильный среди нас всех. На поле. Но в обычной жизни нет никого слабее, чем Стрельцов...”
     — И все-таки Эдик вернул вас в дом матери?
     — Вернул меня вовсе не Эдик, а его друзья. Просто взяли и привели (я уже на седьмом месяце была). А Софье Фроловне объяснили, что ее любимый сын без нормальной семьи погибает. И она сдалась...
     — После этого Эдуард хоть немного остепенился?
     — Отнюдь, по-прежнему гулял. Домой приходить не любил, пропадал в каких-то компаниях. Терялся во времени и пространстве, но никому не отказывал. И вот однажды отправился провожать в армию очередного болельщика. Как обычно, в амплуа свадебного генерала, которое он, надо сказать, отлично освоил...

* * *

     Отрывок из фельетона “Звездная болезнь”, автор Семен Нариньяни: “В прошлое воскресенье какие-то новоявленные купчики не то из “Скупки”, не то из ларька “Пиво-воды” решили устроить пирушку и пригласили в качестве почетного гостя Стрельцова. Футбольная звезда должна была заменить за столом традиционного свадебного генерала. И хотя никто из приглашенных не был знаком Стрельцову, он принял приглашение, выпил, поскандалил и закончил вечер в милиции”.

* * *

     — Эдик пропал дня на три. Найти его никто не мог, а надо было срочно улетать в Сочи, на какой-то матч. В последний момент Эдика все же разыскали и сразу погрузили в самолет. Едва этот самолет оторвался от земли, Софья Фроловна вытащила из моей сумочки ключи и велела убираться из их с Эдиком квартиры. Никогда не забуду, как складывала книжки, вещи, какие-то мелочи. Как уходила оттуда второй раз, с огромным животом... Уже на улице вспомнила, что забыла золотое колечко и швейцарские часики — подарки Эдуарда. Скорее наверх. Позвонила в дверь. Софья Фроловна приоткрыла, не снимая цепочки. Так через щель и говорила со мной. Потом сходила в комнату и вернула мне часики. Колечко не принесла: “Это, — говорит, — мой подарок, я тебе на свадьбу его подарила. А теперь не отдам!” Я даже не плакала тогда. Я была как каменная.

* * *

     “23—24 июля 1958 г. судебная коллегия по уголовным делам Московского областного суда рассмотрела в закрытом судебном заседании дело по обвинению Стрельцова Эдуарда Анатолиевича по ст. ст. 74 ч. II, 143 ч. I УК РСФСР и по ч. I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 г. “Об усилении уголовной ответственности за изнасилование”. Установлено: “Стрельцов, будучи в нетрезвом состоянии в ночь с 25 на 26 мая 1958 г. на даче гр. Караханова на ст. Правда Мытищинского р-на, Московской области, изнасиловал гр. Лебедеву, при этом избил ее, причинив легкие телесные повреждения с расстройством здоровья”.

* * *

     — Вы верите, что Стрельцов действительно избил и изнасиловал ту девицу, которая написала на него заявление?
     — Не знаю я, что там случилось. И не выясняла никогда. Но к нему ведь женщины всю жизнь сами липли. Наверное, он решил, что та девчонка просто кокетничала... Но вот избить женщину... Нет, в это не верится... Я и следователю пыталась это доказать.
     — До чего же сильно вы его любили...
     — Я и сейчас его люблю. Только его и люблю... Может, оттого и глаза у меня счастливые.
     — Когда Эдика посадили, вы не виделись с его матерью?
     — Нет. До чего же я теперь жалею, что не поддержала ее тогда в огромном материнском горе. А мы ведь обе так нуждались друг в друге, но я была слишком молода, чтобы это понять. Наверняка она бы меня приняла. Может, тогда все сложилось бы по-другому... Если бы вы знали, как над Софьей Фроловной издевались, пока Эдик был в тюрьме. Соседка однажды рассказала, что в квартиру к ней подселили какого-то пьяницу. Он жил в комнате Эдика и постоянно пил, случалось, не открывал ей входную дверь, свекровь колотилась в нее часами...
     Самое удивительное, что, будь Софья Фроловна сейчас жива, я бы все ей простила. Я бы обняла ее, поцеловала, я бы только спросила: “Что же ты наделала, седая голова?! Своими руками нашу жизнь поломала!”
     — Вы так и не помирились?
     — Последний раз я видела ее на похоронах сына. Это была оцепеневшая от горя женщина. Она даже не узнала меня. Все смотрела на Эдика. Нет, это был не Эдик, какой-то другой человек, такой несчастный, даже в гробу... Судьба так вознесла и так швырнула его. Лучше бы он всю жизнь простоял за станком!
     — От чего умер Эдуард?
     — От рака легких. Это началось еще в тюрьме. Когда его в Электросталь перевели. Стали кормить как на убой. Эдик рассказывал, как они тогда набросились на эту пищу — все было такое вкусное, как в ресторане. И много. Ешь сколько хочешь. Знать бы, что все это не просто так. Слухи какие-то, правда, доходили — про уран, про радиацию...
     Эдик выжил только благодаря на редкость крепкому организму.
     — Вы уже развелись к тому моменту, когда его посадили?
     — Нет, конечно. Миле было всего два месяца, когда это произошло. Я обо всем узнала по телефону, позвонил кто-то из знакомых. Самое интересное, что я тогда ничего не почувствовала. Хотелось только поскорей отгородиться от всей этой гадости. В конце концов, из той семьи меня выгнали, я была им не нужна... Но потом подруга Эллочка все-таки уговорила меня поехать к Эдику в Бутырку. И я поехала, с Милкой на руках. Но передачу у меня не взяли. И к нему не пустили.
     — Он писал вам из тюрьмы?
     — За два года — ни строчки. Я была уверена, что мы никогда больше не увидимся. Но однажды приехали его друзья и сфотографировали меня вместе с дочкой. Он попросил...
     Я понимала, он боялся мне писать. И решила написать первая. Причем открыто спросила, что он собирается делать, когда выйдет на свободу. Я ожидала всего чего угодно: извинений, глубочайшего раскаяния, предложения начать все сначала... А он написал что-то совершенно бессмысленное. По сути — “не знаю”. В тот момент внутри у меня все оборвалось. Я его возненавидела. А когда узнала, что его собираются выпускать досрочно — тут же подала на развод. Его согласия не требовалось.
     Знаете, когда я развелась с Эдиком, милиционер хотел порвать свидетельство о браке, как полагается, но увидел фамилию Стрельцова и не смог.
     — Вас не обвиняли в предательстве? Со стороны, думаю, это так и выглядело: жена бросает мужа, пока он в тюрьме...
     — Вслух нет. Все интеллигентно молчали, стиснув зубы. А в душе, конечно, обвиняли, я это чувствовала. Болельщики считали, что я всю жизнь должна была ждать такого парня со слезами на глазах... Его и начальники торпедовские боготворили. В нашей стране всегда любили страдальцев. Трагедия и правда сделала из Стрельцова героя-мученика.
     — Вы, наверное, возненавидели футбол?
     — Не сам футбол, а то, что с ним связано... Я до того любила Эдика, что даже о тактике игры с удовольствием могла бы слушать. Хоть часами. Лишь бы по трезвости...
     — Насколько я знаю, после его освобождения вы встретились абсолютно случайно?
     — Это правда. Мы с Милкой отправились покупать ей школьную форму в магазин “Машенька” на Смоленке. Выходим из метро, смотрим — Эдик. Пошатывается, улыбается... Вид такой, будто его только что откуда-то выгнали... Он кинулся к нам, обнял и тоже пошел в “Машеньку”. Что он там устроил — это кошмар! Кричал, совал деньги продавцам, требовал самую лучшую форму... Потом решил проводить нас домой и таким образом узнал, где мы живем. Телефонов тогда не было, и он старательно запоминал номер дома, этаж, квартиру...
     С тех пор начался наш второй безумный роман. Он опять был в меня влюблен. И хотя я знала, что он женат, это не имело никакого значения. Мы встречались, ходили в рестораны, сидели и смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы так и не объяснились. Как будто ничего и не было...
     А вскоре мы с Эдиком расстались навсегда. Сколько раз потом проходили мимо друг друга, но даже не здоровались. Вернее, я не здоровалась. Не могла. Было слишком больно. Внутри все сжималось от мысли, что вот идет ОН, мой самый родной, самый любимый человек! А я даже не могу к нему прикоснуться?!
     — А он что же — тоже не мог к вам подойти?
     — Я всегда отворачивалась, и он меня не видел. Но, знаете, был один случай, жутко неприятный, когда он все-таки меня увидел. Однажды мой начальник (я на ЗИЛе работала) отправил меня на машине документы какие-то отвезти. Я как чувствовала — лучше бы поехала на метро... Но начальник настоял, дело было срочное. И вот на обратном пути, почти у самого завода, водитель вдруг на светофоре остановился. Смотрю, по пешеходному переходу прямо нам навстречу Эдик мой идет, в клетчатой рубашечке. Видит меня — и застывает. Боже, что стало с его лицом, когда он увидел мужчину рядом со мной, в машине... Представляю, что ему обо мне в футбольном мире наговорили...
     — Эдуард изменился после тюрьмы?
     — Он изо всех сил старался делать вид, что нет. Все так же смеялся. Даже его рот остался таким же, красивым, мягким... Но однажды он все-таки не выдержал. Я так хорошо помню тот момент. Было очень темно. Мы стояли, обнявшись, под каким-то деревом. Вдруг Эдик взял меня за плечи и спросил: “Был у тебя кто-нибудь?” — я видела, каких усилий ему стоило это произнести. Но я ничего не хотела скрывать: “А как ты думал. Конечно, появился у меня человек. И он однажды сказал мне: “Не хочу всю жизнь смотреть на ребенка Стрельцова!” Эдик даже не заплакал — как будто захрипел! Схватил меня, обнял, сцепил руки с такой силой, что нечем стало дышать: “Бедная ты моя... Давай все ломать, давай начинать сначала!”
     Но я знала: у него другая семья и он ее не бросит... Наверно, мне просто не дано было им обладать. Он уходит от меня даже во сне. Какое счастье, что он уходит. Иначе я бы просто не выдержала. Я бы умерла...
     — Почему вы расстались второй раз?
     — В тот день я поджидала Эдика у стадиона после игры. Вдруг рядом со мной на огромной скорости тормозит зеленая “Волга”, Эдик прямо на ходу хватает меня и втаскивает внутрь. (Футболисты таким образом от болельщиков скрывались.) За рулем был Валя Иванов, он повез нас к себе на дачу.
     Помню, дамы приняли меня очень плохо. Среди них, кстати, была жена Воронина, Валя. Красивая такая, лицо яркое, я его запомнила... Представляете, через несколько лет мы встретились во дворе, оказалось — живем в одном доме. Валя сидела на лавочке. Я увидела ее, обрадовалась, хотела заговорить, а она... промолчала и отвернулась.
     — Странно, ведь в каком-то смысле вы подруги по несчастью...
     — Мне тоже странно. Но за все эти годы мы не сказали друг другу ни слова.
     А тогда, у Иванова, вполне нормально посидели, выпили. Только отчего-то мне сделалось не по себе. Жутко хотелось домой, но было слишком далеко. Пришлось ночевать... Лучше бы я уехала, пешком ушла...
     Утром я увидела Эдика на улице. Он был совершенно пьян, гонял по лужам этот свой чертов мяч, падал в грязь и смеялся. Мне стало до того гадко, что захотелось исчезнуть и никогда больше не видеть Эдуарда Стрельцова.
     Я быстро оделась, собралась, ни с кем не попрощалась. Валя Иванов отвез меня на станцию. Я поняла, что все кончено. Все бесполезно.
     Домой я поехала одна. Эдик и не пытался меня провожать.
    



Партнеры