Зодчие и вожди

С Китай-города на Марс

25 апреля 2002 в 00:00, просмотров: 878
  На Никольской при советской власти не построили ни одного нового дома. На Ильинке — таких два, оба — в стиле конструктивизма, оба появились в двадцатые годы. Первый проектировал известный до революции мастер Владимир Маят. Мрачного цвета здание вошло в комплекс наркомата финансов. При большевиках архитектору удалось мало что сделать, но до 1917 года ему поручали заказы братья Рябушинские. Для Второвых он создал роскошный особняк на Спасопесковской площадке. Это теперь “Спасо-хауз”, резиденция посла США. Преуспевавший в царской России инженер Артур Лолейт, пионер железобетонных конструкций, в 1926 году выполнил из них здание Московского Совета народного хозяйства. Но долго занимать просторный дом под номером 13 заказчику не пришлось.
    
     Вместо совнархозов коммунисты придумали управлять экономикой отраслевыми наркоматами. Они вытеснили все появившиеся здесь синдикаты и акционерные общества из Китай-города. Но и сами обитали здесь недолго.
     С приходом Кагановича и Хрущева на Старую площадь Москва покрылась строительными лесами. Обоим казалось, кривые переулки города спланированы пьяным. Собрав крупнейших архитекторов, “лучший сталинец”, как называли в газетах первого секретаря МК и МГК, дал задание — разработать новый Генплан Москвы. По воле Сталина столица должна была стать “образцовым социалистическим городом” с Дворцом Советов на месте храма Христа, широчайшими проспектами и необъятными площадями взамен старых улиц и ворот.
     Вот тогда перед зданием ЦК разрушили стену Китай-города, Ильинскую башню. Согласно мифу, во время обсуждения плана “решительная рука в железнодорожной гимнастерке смахнула с макета храм Василия Блаженного. Другая рука в защитной гимнастерке упрямо вернула его на место”. Справедливости ради надо сказать, это поэтическая выдумка. Ничего подобного быть не могло, хотя бы потому, что никогда “железнодорожная гимнастерка”, под которой подразумевается Каганович, не смела того, чего не хотела “защитная гимнастерка”, то есть Сталин.
     Но верно и то, что при секретарях МК и МГК Кагановиче и Хрущеве Москва потеряла сотни храмов, колоколен, башен. “Перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, церквушку или какой-нибудь храм”, — поощрял разрушителей Никита Сергеевич. Снесли не дерево — вырубили бульвары Садового кольца, разрушили не “церквушки” — крушили соборы, древние монастыри. Однажды Хрущев доложил Сталину, что москвичи протестуют, когда сносят старинные здания. Тот ему в ответ посоветовал: “А вы взрывайте ночью!”
     В то же время Каганович и Хрущев всего за несколько лет успели построить столько, сколько в наши дни это удалось Лужкову и Ресину. Лучшее в мире метро, троллейбус, новые мосты, канал Москва—Волга, улица Горького, набережные, “сталинские дома”, заводы-гиганты, — все появилось под их началом. По этой причине поклонники радикального искусства поносят не только архитектуру “сталинских домов”, но и шедевры века — станции первых линий за “пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы”. Но именно эти формы казались тогда залогом светлого будущего.
     Из кабинета на Старой площади Хрущев по утрам шел к ближайшей шахте и спускался под землю. Там его каждый знал, как и Кагановича, который однажды сказал Никите: “Поскольку у тебя есть опыт работы на шахтах, возьми-ка это дело в свои руки”. Тот взял. Вокруг секретарей МК и МГК не маячили охранники, каждый в забое мог обратиться к ним с просьбой. Каганович и Хрущев зарабатывали меньше того, что получали до революции умелые сапожники и слесари. Народ шел за ними в огонь и воду, которой так много оказалось под землей. Они не говорили с рабочими трескучими словами, какими писали в газетах. Увидев, как течет вода в незавершенном тоннеле, Лазарь сказал: “Сейчас вода может течь, но когда тоннель будет готов, смотрите, чтоб не капало”. А когда начались неполадки при запусках поездов, на митинге в шахте попросил: “Смотрите, чтоб не заедало, когда пустим поезда!” Так родились два девиза, два лозунга, которые часто звучали под землей: “Смотри, чтоб не заедало!”, “Смотри, чтоб не капало!”
     Без ссылки на первоисточник помянула девиз “Чтобы не капало!” бывший бригадир чеканщиков Татьяна Федорова в двух изданиях своей книги “Наверху Москва”. При всем желании она не могла под гнетом цензуры помянуть опальных секретарей в мемуарах, опубликованных в 1975 и 1981 годах. Хорошо знавшие ее Каганович и Хрущев писали в стол собственные мемуары, опубликованные после их смерти. Они-то и выдвинули “спортсменку, красавицу, комсомолку” в депутаты Верховного Совета СССР. Ее было за что уважать. “Девушка, сбегай-ка в контору, принеси табак, я его забыл на столе”, — обратился к ней, единственной женщине в бригаде, при первом знакомстве под землей новый начальник шахты. “Комсомол послал нас метро строить, а не за табаком бегать”, — ответила ему покрасневшая, но не сдвинувшаяся с места Федорова. Тысячи таких, как она, комсомольцев рвались под землю, не страшась тяжкого труда, мрака, плывунов, обвалов. Татьяну Федорову откапывали из-под земли, когда шахта чуть не стала ее могилой. Ее бригада поверила словам Маяковского:
     “Коммунизм — это молодость мира,
     И его возводить молодым!”
     Депутату дали квартиру в большом “сталинском доме” на Земляном Валу. А ее избирателей поселили в бараках городка Метростроя у станции Лось…
     …Придя первый раз на строящуюся “Кутузовскую”, я увидел в окружении крепких мужиков в робах писаную красавицу, похожую на Любовь Орлову. Она оказалась начальником мужиков, Татьяной Викторовной Федоровой. Вместо того чтобы рассказывать корреспонденту органа МГК, как успешно идут дела, предложила другую тему:
     “Есть у нас “настоящий человек”, Коля Феноменов!
     — Он что, без ног? — спросил я.
     — Нет, без рук, на фронте подорвался на мине. Вот кто герой!”
     Спустя годы после той давней встречи Федоровой присвоили звание Героя. Получил “Золотую Звезду” и друг ее молодости, Николай, с которым она в юности прыгала с парашютом. Думаю, награда старшего инженера по техучебе состоялась по ее инициативе, когда Федорова из забоя поднялась в кабинет заместителя начальника на Ильинке, 3. Трехэтажное здание Теплых рядов много лет занимал Метрострой. Первому его начальнику Павлу Ротерту требовались минуты, чтобы дойти отсюда до МК, МГК и ЦК. Над парадным входом управления до недавних дней красовались ордена, заслуженные в недрах земли. Ротерт построил Днепрогэс. В Европе и Америке изучал гидротехнические сооружения. Как профессионал испытал потрясение, попав в тоннель под Гудзоном. Он представил “какая мощная и широкая река протекает у меня над головой, и что по этой реке проходят трансатлантические пароходы”. Ротерт из личного интереса изучил американский опыт. Вскоре ему представилась возможность строить под землей большого города. Беспартийного “буржуазного специалиста” рекомендовал Кагановичу Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности. Заместителя Ротерту подобрал Хрущев, выдвинув в Москву из Донбасса бывшего управляющего трестом “Сталинуголь” Егора Абакумова. Незадолго до этого его с треском сняли с руководящей работы решением ЦК. “Доверие партии” Абакумов оправдал. Все эти люди получили ордена, когда в мае 1935 года пошли под Москвой поезда. Хрущеву вручили орден Ленина за номером 110. А фамилия его патрона появилась в названиях всех станций московского метро имени Л.М.Кагановича. Приказ о пуске поездов Лазарь Каганович подписал в должности наркома путей сообщения, не уходя со Старой площади, 4, где еще несколько лет служил секретарем ЦК. А бывший кабинет Кагановича, первого секретаря МК и МГК, в доме 6 занял Никита Хрущев.
     Новый хозяин получил в руки сталинский “Генеральный план реконструкции и развития города Москвы”. Хрущев строил вторую очередь метро от автозавода до Сокола, углубившись глубоко в землю. Улица Горького заполнялась многоэтажными домами. На месте взорванного храма сооружались опоры Дворца Советов. Над Москвой-рекой повис Крымский мост. По каналу с Волги поплыли к Москве белые пароходы, бросив якорь у стен Кремля, где жил пристально следивший за делами в городе Сталин.
     “Товарищ Хрущев, — сказал он однажды по телефону, — до меня дошли слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят, где облегчиться. Так не годится. Это создает неудобство гражданам, — вспомнил слова вождя на старости лет Никита Сергеевич. — К этому вопросу Сталин возвращался еще не раз и поставил перед нами задачу соорудить современные платные уборные. Это тоже было сделано”.
     Из этих воспоминаний, напечатанных для служебного пользования в год смерти автора, я узнал, почему в Москве не привилась авангардная архитектура, стиль Корбюзье, проект которого воплотился в стекле и камне на Мясницкой при секретарстве Хрущева. Вот еще несколько его строк, лучше монографий искусствоведов проливающих свет на проблему, жгучую поныне.
     “Помню, как-то раз, когда мы, несколько человек, осматривали новый комплекс, строившийся вокруг Моссовета, Каганович указал на институт Маркса-Энгельса и спросил:
     — Кто, черт возьми, проектировал это “страшилище”?
     …Плоская приземистая серая глыба института Маркса-Энгельса
(и Ленина, чье имя мемуарист не хотел поминать всуе в этом контексте. — Л.К.) и в самом деле представляла собой сооружение чрезвычайно мрачное”.
     Проектировал возмутившее Кагановича здание за десять лет до описываемого осмотра архитектор Чернышев, Сергей Егорович, хорошо известный автору мемуаров. Именно он при Хрущеве исполнял должность главного архитектора города Москвы. И я думаю, Чернышев стоял где-то вблизи Лазаря Моисеевича, когда тот задал сакраментальный вопрос. И он же, Сергей Егорович, значится в числе главных авторов сталинского Генплана 1935 года, исключавшего всякий намек на авангард.
     Конструктивизм невзлюбил Сталин. С ним это чувство разделили его соратники. Именно вождь в сложившейся системе координат, в сущности, играл роль главного архитектора Москвы.
     Когда Никита Сергеевич вернулся на Старую площадь, 4, первым секретарем ЦК, то он вдруг горячо возлюбил те самые “плоские серые глыбы”, которыми возмущался прежде. Хрущев, оказавшись в роли главного зодчего столицы, заполонил коробками из плоских стен новую Москву.
     Другой парадокс истории состоит в том, что Хрущев, раскрыв двери сталинских лагерей, в эти самые лагеря и на казнь отправлял вместе со Сталиным, Кагановичем и соратниками тысячи заключенных. В их числе оказались 35 из 38 бывших секретарей МК и МГК. Отвечая на вопрос, как такое могло случиться, Хрущев, с трудом подбирая слова, дал невразумительное объяснение: “Когда заканчивалось следственное дело и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело, по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление... те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был”. Подписывал безоговорочно все жуткие приговоры и “тов. Хрущев”.
     За два года до пуска метро взлетела в небо под Москвой первая наша ракета. И ее история связана с Китай-городом. Мимо него носил ракету на плече молодой человек в форме летчика-инженера — Сергей Королев. Она весила больше пуда, напоминала трубу сигарообразной формы. Выйдя из трамвая, будущий Главный конструктор космических ракет приносил это “изделие” под индексом “О9” в “Деловой двор” напротив Варварской башни. Там ставил трубу посреди коридора Наркомата тяжелой промышленности СССР и давал объяснения любому, кто останавливался возле ракеты, в надежде найти высокопоставленных покровителей.
     Тогда в Китай-городе опять нечем стало торговать. ГУМ второй раз ликвидировали. Кого только не разместили в опустевших линиях! Наркомат зерновых и животноводческих совхозов СССР со всеми главками и трестами заимел адрес — улица Куйбышева, 1. Ильинку переименовали в честь покойного члена Политбюро, как все улицы Китай-города. Они получили названия, ласкавшие слух большевикам: 25 Октября — вместо Никольской, в честь Николая-угодника; атамана Разина — вместо святой Варвары. На третьем этаже линий в помещении №246 пульсировало “Главмолоко”. Сколько тогда главков наплодили, чтобы крутить забуксовавшие колеса социализма: “Главсоль”, “Главсахар”, “Главчай”, “Главхлеб”, “Главспирт”, “Главтабак”, — все были там при деле, а страна не могла вдоволь поесть и попить.
     В малом корпусе ГУМа в Ветошном переулке, 17, одно помещение досталось курсам по реактивному движению. Историки науки считают их первым университетом космонавтики. Слушателям, мечтавшим о полетах на Луну и на Марс, читали лекции будущий академик Стечкин, профессор Ветчинкин, инженер Цандер. То были не беспочвенные романтики, хотя помянутый инженер и мог во время лекции бросить в массу слушателей лозунг: “Вперед, на Марс!”. Каждый тезис лекторы курсов подкрепляли математическими расчетами, техническими решениями. Цандер кроме теории занимался практикой, руководил бригадой Группы изучения реактивного движения, сокращенно ГИРД. Ее начальником назначили 25-летнего Сергея Королева. Не верившие в ракеты авиаторы называли ГИРД — Группой инженеров, работающих даром. Хлебные карточки у ракетчиков, как у тунеядцев, отнимали. А они, несмотря на голод, безденежье, делали свое дело в подвале Садовой-Спасской под лозунгом “Советские ракеты победят пространство!”.
     Там еще одной бригадой ГИРДа руководил инженер Михаил Тихонравов, как Королев ходивший по Москве в форме летчика-инженера. Его ракета стартовала первой 17 августа 1933 года. Полет длился 18 секунд, но запомнился всем, кто видел запуск “09”, на всю оставшуюся жизнь. Второй взлетела ракета конструкции Фридриха Цандера.
     (Профессор Тихонравов, главный конструктор первого советского спутника, отрецензировал в рукописи мою книжку “Земная трасса ракеты”. Вышедшую двумя изданиями большим тиражом эту маленькую книжку я успел подарить Сергею Павловичу Королеву, чье имя цензура вымарала. Фундамент всех достижений космонавтики СССР заложили молодые московские инженеры и механики за тридцать лет до 12 апреля 1961 года — триумфа бывшего первого секретаря МК и МГК Никиты Хрущева.)
     Хотя пишут, что в Китай-городе никто не жил, это не совсем так. На доме в Старопанском переулке ходячее утверждение опровергает мемориальная доска с образом жившего здесь с 1931 по 1968 год художника Алексея Измалкова. Скульптор-маринист в годы Отечественной войны служил главным художником наркомата по военно-морским делам. По долгу службы без устали ваял моряков рядового и начальствующего состава. Не выходил никогда за круг тем, милых Старой площади, лепил без конца Ленина одного и с матросами. Увековечил Чапаева и Анку-пулеметчицу. Но над могилой Измалкова на Введенском кладбище установили бронзовую “Марфу”. Этот образ вдохновлен не морем, а пением Надежды Обуховой, исполнившей на сцене Большого театра роль Марфы в “Хованщине”.
     На Старую площадь после Кагановича и Хрущева пришли другие люди. Им не пришлось заниматься строительством с прежним размахом. Кабинет первого секретаря МК и МГК занял фаворит вождя Александр Щербаков. Бывший красногвардеец учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, институте красной профессуры. Он секретарствовал в Союзе писателей СССР, разных обкомах партии, прежде чем “сел на Москву”. А на Тверской, 13, “отцом города” назначили бывшего стрелочника и токаря, выпускника института красной профессуры, секретаря МГК Василия Пронина.
     Никто Генплан 1935 года не отменял. Но Сталин утратил интерес к тому, что строилось в Москве, его внимание приковал театр военных действий на Западе. По инерции вождь совершил последний объезд новостроек, ему показали, как преображается улица Горького. Пронин решил, что настал подходящий момент попросить у правительства средства на жилье. И услышал в ответ:
     — ЦК знает, у многих москвичей тяжело с жильем. И все же, несмотря на это, придется потерпеть. Вы видите, Польша растоптана Гитлером. На Западе идет война. Теперь, видимо, все больше и больше надо отдавать средств и материалов на оборону. Пора москвичам и ленинградцам основательно заняться укреплением противовоздушной обороны. Вносите предложения об укреплении противовоздушной обороны Москвы. ЦК вас поддержит.
     На следующий день машина первого секретаря МК и МГК рванулась со Старой площади к Спасским воротам Кремля. Город начал готовиться к грядущей войне.
    


Партнеры