Соловей

1 июля 2002 в 00:00, просмотров: 299
Декабрь был крут на перемены. Недельные морозы за двадцать сменились обильными снегопадами с присущими средней полосе России ветрами. Засыпав бурьяны и кустарники в низинах белой крупой, чуждый сентиментальности и скупой на солнечные дни первый месяц зимы вдруг отменил снежную круговерть и на денек-другой выпустил из долгого затворничества ярило - поблистать в неубранных обрывках уже не свинцовых облаков, поискриться в алмазиках праздничного белого убранства равнин. Мороз, заметно сдавший было в метелях, отсидевшись где-то и набравшись сил, вновь вырулил на деревенские просторы и молодцевато рыскал теперь повсюду с приятелем ветром днем и ночью, один перед другим постукивая и потрескивая в деревьях, по-волчьи подвывая в изрядно продрогших голых ветвях сирени перед моим домом.
... Рассвет за окном на глазах расправлялся с сумерками, и через полчаса можно было тропить русаков. Я уже позавтракал; сытый пес мой, двухлетка курцхаар Алдан, в нетерпеливом предвкушении охотничьей вольницы и отчаянных погонь за длинноухими по роскошным снежным просторам не сидел на месте, вьюном кружил по комнате, заглядывая в глаза, поскуливал, несколько раз в два прыжка обгонял меня, подскакивая к двери, ошибочно полагая, что вот сейчас я уж точно выйду, наконец. Но я проходил мимо двери, в утренних хлопотах то выключая электрочайник и заполняя кипятком термос, то шел к печке, подкладывал дрова...
«Ну, пожалуй, пора»,- еще раз бросив взгляд в светлеющее окно, подумал я, включил в комнате верхний свет и, обращаясь в темный угол за печкой в смежной комнатушке к давнишнему товарищу по охоте, уважительно произнес:
- Ваше Превосходительство, Лексей Лексеич, выходить пора!
- Сколько там уже? - донеслось с сонной хрипотцой с нар; это он о времени.
- Да уж десятый час!
- Хватит сказки-то рассказывать, сказочник, а то я в окно не вижу! Темень еще!
Вслед за недовольным голосом из угла доносится возня: Их Превосходительство переворачиваются на другой бок, после такого труда шумно вздыхают, и уютная, убаюкивающая деревенская тишина с легким посапыванием снова воцаряется на нарах.
Алексей Алексеевич Соловьев, или Лексей Лексеич, как я его нередко манерно называю, - охотник заядлый. От темна до темна кряду по несколько дней нестомчиво вышагивать по болотам, по грязи в осеннюю или весеннюю распутицу, в жару или стужу, под дождем или по снегам - дело обычное в его охотничьей жизни. И не трудно ему это вовсе. Если и гудят ноги, так только в первые два-три дня начала сезона, а потом втянувшийся в перегрузки организм проявляет недовольство лишь в случае, когда его по каким-то причинам вдруг отлучают от привычного ритма, не нагружают еженедельно, как положено, под завязку. И тогда напоминает он о себе тоской по движению и неудобством застоя в мышцах, настоятельно диктуя: «В путь, хозяин, в путь, рога охотничьи трубят...» Но вставать рано - организму этому испытание запредельное, можно даже сказать - жестокое, требующее серьезного насилия мыслящей и командующей части охотничьего тела над той, что команду исполняет. Потому, чтобы поднять Алексея Алексеевича в нужное время, приходится слегка хитрить, добавляя минут, а то и часов к настоящему моменту; подготовку к подъему вести заблаговременно, в несколько этапов.
- Ну все, Лексей Лексеич, один ухожу, - говорю я недовольным тоном, снимаю с вешалки у двери куртку из шинельного солдатского сукна, прихватываю вязаную шапочку и, выпустив вперед Алдана, выхожу на крыльцо...
Морозно, скрипит под ногами свежий снег. Ветерок. Вовсе не лучшая для охоты погода: зверь лежит чутко и обычно поднимается далеко за досягаемостью выстрела. У дома я одеваюсь. Высоконогий Алдан мой, справив свои обычные житейские дела возле угла, скачет олененком по снежному насту огорода, то и дело останавливаясь и утыкаясь коричневым длинным носом в единственную следовую строку на еще сером сумеречном покрывале - заяц ночью пробежал, расчертив огород по диагонали! Охота сегодня, похоже, может начаться прямо от порога.
- Алдан, домой! - зову я пса, чтобы случайно не спугнул он косого, и с морозными клубами мы вваливаемся в комнату.
- Ну, ты натопил, генерал, - упрекает меня напарник, раскрасневшийся и распотевший, сидя в трусах за столом и позевывая.
Я, конечно, не генерал, а называет он меня так в отместку за то, что я когда-то приклеил ему весьма приличное имя - Полковник. Внешне на это звание он вполне, как говорится, тянет: разумно полноват, солидная, как раз под три больших звезды на погон - лобная лысина, да и по возрасту - в середине жизни. Чем не полковник? Отсюда и обращение к нему: Полковник, именно с большой буквы, поскольку это имя собственное, а не звание, или для разнообразия - Ваше Превосходительство. Другие друзья именуют его не менее романтично - Соловей.
- А ты все еще не готов!
- А че торопиться-то, вон как окна замерзли.
- Че торопиться, - повторяю за ним. - Заяц ночью по огороду, по смородине прямо разгуливал... нахально! Съест все!
- Да не подпустит он. Морозяка, небось, на улице? - лениво проговаривает товарищ.
Я разделся - действительно жарковато в комнате. Пока напарник умывается, собираю пятизарядку, достаю из рюкзака патронташ, вместо него укладываю термос с чаем и бутерброды.
Полковник к этому времени стоит с полотенцем перед зеркалом, неспешно вглядывается в себя, проводит рукой по блестящей голове:
- Да-а, - как бы размышляя и соглашаясь с чем-то, тянет он. - Красоту... ее не скроешь!
Нет, Лексей Лексеич явно на мороз не торопится, резинщик, красавчик пляжный! Однако он и без одежды припотел, а мне, как у них, у настоящих полковников, говорится - в обмундировании, так и вовсе от жары невтерпеж.
- Сейчас вот пойду и без тебя один зайца добуду! - безобидная для несведущих, на самом деле - это весьма страшная для Лексей Лексеича угроза и не потому, что он без трофея останется - у нас все в общий котел и пополам, а из-за того, что не примет он участия в главном, ради чего мы охотой и занимаемся - не примет участия в процессе другого Их Превосходительства - Охоты!
Полковник, однако, калач тертый, он из жизни знает, что не все есть правда, что утверждается:
- Иди, иди..., - то ли любезно, то ли ехидно отпускает он меня.
Чем париться здесь в ожидании, пройдусь-ка действительно по свежему малику. Опять надеваю куртку, шапочку, натягиваю белый маскхалат, надеваю патронташ, вот уже и ружье в руках, и Алдан у двери давно нетерпеливо перетаптывается... Вперед - и мы за дверью.
Светает, как и темнеет, довольно быстро; на востоке, над лесами приграничной с Липецкой областью Тамбовщины угадывается в тонких облаках красноватый диск солнца. Я прослеживаю взглядом до конца огорода заячий след, который теряется в молодых соснах возле ограды из жердей, и иду прямиком туда, закладывая в полуавтомат пять патронов. Алдан, вырвавшись на свободу, уже там, в конце следа, мечется в сосновом подросте. Сосенки эти восемь лет назад посадил я сам. Выстроенные в рядок по ограде, они вытянулись и окрепли, стали добрым щитом от северных ветров и вечнозеленым украшением моей сельской обители. Когда высаживал полсотни тогда еще крошечных саженцев, немало наслушался удивленных вопросов односельчан:
- Люди яблони да груши в огороде сажают, а ты, Василич, сосны?
- Места здесь низинные, - отшучивался я. - Грунтовые воды близко, яблони и груши быстро выродятся. А я к сосне грушу привью - будет шишко-груша, сто лет проживет и потомков прокормит!
Ну а если серьезно, нравится мне это радующее глаз и летом и зимой пушистое и душистое, стройное, зеленое и нежное, как мне кажется, создание. А как красивы меж сосен в сентябре роняющие золотое убранство березки! А сколько маслят в последние годы появилось под ними, откуда ни возьмись... Их-то я не сажал.
Заяц попетлял меж деревьев и ушел в кочкарник за огородом. Но что это - нет в ряду одного деревца; выглядывает из сугроба лишь изрубленный остаток юного ствола-подростка. Вмиг испортилось настроение. Новый год через несколько дней, и кто-то гадкий к нему по-своему готовится. Явно не с далекой стороны пришел нелюдь с топором: лес кругом, и тем, что живут дальше от меня, но ближе к лесу, елку даже из лени вырубить проще в лесу, что называется - под боком, чем тащиться по снегу к далекому соседу. Близкий сосед, стало быть, похозяйничал! Были и будут всегда, видно, среди нас душевные уродцы, как и душевное богатство, поскольку и то и другое неистребимо, соотношение вот только не утратить бы в пользу первых. Сегодняшняя деревня - справедливый и непростительный укор недавней красной власти. Стар да пьян - вот и весь ее, по-ученому, генофонд, «выращенный» за десятилетия безраздельного царствования парткомов на лучших в мире черноземах...
... Урон материальный от уничтоженной сосенки хоть и небольшой - другую посажу, но рана нравственная кровоточила... Рассуждая, почему докатились мы до жизни такой, механически шел я по запутанному в кочкарнике следу, без интереса смотрел на азартно ищущую собаку и... крупного русака заметил удирающим уже в полсотне метров, на почти запредельном для дробового ружья расстоянии. Два выстрела косого не остановили, и он скрылся за бугром в низине. Следом за ним туда же устремился и Алдан.
Досылая на бегу в магазин патроны, я с удивлением отметил, что заяц и пес в низине задерживаются. Уж не достал ли я русачка? Не достал! Вон скачет он по снежной целине противоположного уже склона низины, прямехонько к стогам сена, что на соседнем огороде. Но и Алдан совсем рядом, вот уже догнал, а взять, однако, косого на ходу не может, не научился еще - опыта нет. Зацепил, стало быть, русака-то! Гоняясь малыми кругами за зайцем, Алдан оттеснил его к стогам, и оба за ними скрылись. Поспешая следом, я случайно бросил взгляд на заимку, как на охотничий манер называю наше с Полковником пристанище: Их Превосходительство в трусах, но с ружьем наизготовку замерли на открытом и продуваемом морозным ветром крыльце...
- Что там? - донеслось до меня.
- Подранок, - ору в ответ.
- А где он?
- За стог убежал.
- Сейчас приду! - снежный человек скрылся за дверью.
Из-за стога выскочил и остановился, глядя на меня в недоумении, Алдан. Шея будто втянута, осталось только лапы передние развести, как руки, по сторонам и молвить: «Делся куда-то заяц-то, хозяин...»
Стога сосед поставил на лугу в конце своего огорода, в отдалении от двора и внутри огороженного жердями в несколько ниток закутка. От сараев по меже в каждодневных сельских хлопотах протопталась к стогам тропинка, размеченная лохмотьями сена. Пройдя по следу до первого стога, я с трудом протиснулся под верхнюю жердь и проследил, что косой залез в нору в сене у самой земли. Вход узкий, и Алдан, суетившийся возле, то и дело просовывал в него голову, безрезультатно пытаясь проникнуть дальше. Другого выхода из норы не было. Приставив ружье к стогу, я лег и по плечо сунул в проем руку - пустота. Справа и слева внутри норы пальцы нащупали слеги, на которые сверху были положены доски и уже потом, по-хозяйски, заскирдовано сено. Подранка, конечно, надо добирать, но как?
Прислонившись к ограде, повернувшись спиной к ветру, жду Алексея, который, теперь уже в верхней одежде, белой нетронутой гладью огородов на махах спешил ко мне. От сараев хозяина стогов с пустой кошелкой из ивовых прутьев за плечами, удерживаемой за веревку, шел за сеном немолодой уже сам сосед Николай.
- Ну что, Василич, упустил? - смекнув, в чем дело, спрашивает он, подходя.
- Под стог подранок заскочил.
- Лиса... заяц?
- Заяц.
- А ты вон жердь со стога возьми и вытолкни его.
- Да вот Лешку жду, сейчас попробуем. А у тебя жерди под стогом поперек проложены до конца или как попало?
- Нет, ровно, из конца в конец.
- А то ведь забьется куда-нибудь в сторону и не взять тогда.
- Ровно, ровно... - подтвердил еще раз Николай.
У соседа другие приоритеты: корову надо кормить, разговаривать долго некогда. Уяснив ситуацию с зайцем, он привычно нащипал сена из стога, набил им кошелку, поздоровался с подошедшим Лешкой и той же тропой, грузно переставляя малопослушные к старости ноги, потащился к сараям.
- Ну что, снайпер, заяц подыхать убежал? - почесывая за ухом подскочившего Алдана, насмешливо спрашивает Алексей, останавливаясь возле меня.
- Я слово держу: сказал - добуду, значит, добуду! Иди на ту сторону, - я показываю за стог. - А я его сейчас слегой отсюда пошевелю. И давай живей, а то промерз уже на ветру.
Взяв прислоненную к стогу длинную березовую жердину, я пошевелил ею в норе. Заяц, однако, не выскакивал.
- Что там у тебя? - интересуюсь у Алексея.
- Ничего.
- Тогда я шест к тебе проталкиваю.
Шест тупым комлем упирается во что-то, и это что-то я продвигаю вперед. Алдан, сообразив, похоже, что основные события теперь будут происходить по другую сторону стога, убежал к Лешке.
- Хорошо, Алдан, хорошо! - слышу голос с другой стороны. - Молодец! Все, взяли! Готовый он уже...
С перехваченным поперек спины, точно посредине, зайцем Алдан выскочил ко мне из-за стога, гарцуя на высоких ногах.
- Хорошо, Алдан, молодец, - хвалю я пса, достаю из пакета в кармане специально для такого случая припасенный кусочек колбасы и, принимая зайца, даю лакомство Алдану.
Пес на отсутствие аппетита в мальчишеском теле своем не жаловался никогда: метет все подряд. В секунду сглотнул он награду и вот уже снова, но теперь мягко прицепился зубами к зайцу, которого за передние лапы я приподнял в согнутой руке.
- Все, все, - говорю я ему. И уже как бы совсем окончательно строгим голосом: - Все!
Пес отпускает зайца и идет рядом, повернув голову к добыче.
- Ну, с полем, генерал, - улыбается Алексей.
- Ты когда шестом достал мою сторону - сено внизу отодвигаться стало, Алдан сразу туда, морду в сено... Смотрю - уже с зайцем в зубах, - поясняет напарник, пока мы идем к дому.
- Тяжелый русачина, килограммов пять потянет, - оцениваю я оттягивающую руку добычу.
Прозябнув на морозном ветру, мне уже не кажется дома чересчур жарко. Положив зайца сразу же у порога, у промерзшей внизу двери, я раздеваюсь.
- Ты чего, генерал, - удивляется Лексей Лексеич. - Окотиться, однако, надо! Бюрундук, мишка ловить... - словами Дерсу Узала завершает он упрек.
- Есть захотелось. Ты мне пирог оставил? - открывая на столе крышку пластиковой упаковки, спрашиваю я. Его жена мастерски делает сдобу с изюмом из манки.
- Мое... все! - отрывисто кричит Лексей Лексеич, выглядывая из прихожей с курткой в руках.
- Как ты там говаривал, Полковник, - вопросительно-поучительным тоном, не торопясь, выговариваю я, отхватывая ножом кусок. - В большой семье зубами впустую не щелкают?
Мы усаживаемся друг против друга за столом, в тепле, наливаем по кружке хорошо заваренного, не успевшего остыть горячего душистого чая, с большим удовольствием, аппетитно и не стесняясь причавкивания, съедаем по хорошей порции сытного пирога, умиротворенно откидываемся на спинках сидений. Какое же это замечательное дело, охота! Особенно привал! День едва начался, а мы уже с полем! Правда, не всегда бывает так. Можно даже сказать, редко так бывает. Честно говоря, именно так вот еще ни разу и не было, но все равно хорошо! И Алдану хорошо: свернулся на своей полке у печки на старом шерстяном пальто моей тещи и спит, посапывая.
- Хватит рассиживаться, генерал, - доносится откуда-то строгий командирский голос. - Ты сюда спать, что ли, приехал? Давай думай, куда теперь?
- А куда? - приоткрыв на него один глаз, вопрошаю я.
- Думай куда, ты большой уже! - Лексей Лексеич жаждет Заячьего реванша, утром-то лопухнулся.
- Давай к крытому току, что ли. Там где хвост пруда... по полям походим.
- Поехали!
Мы разом быстро поднимаемся с мест, скоро одеваемся, собираем носимый охотничий скарб, рюкзаки, зачехляем ружья - в машине по-иному перевозить их запрещено, я беру с вешалки меховую куртку, чтобы на обратном пути в выстуженной машине укрыть короткошерстного Алдана, на выходе прихватываем лыжи, выпускаем вислоухого охотника, который, как только взялись за рюкзаки, дежурил у двери, и идем к Лешкиной «Ниве»...
Через пятнадцать минут машина останавливается на стерне, съехав несколько с проложенного тракторами пути от скирда с соломой к селу. Прямо перед нами, поперек взора уходит с понижением влево поросшая кустарником, редкими осокорями среди них, камышом и бурьяном по краям, заметенная снегом низина. Вдали она делается глубже, крутизну набирают ее склоны, и низина становится затоном большого пруда, высокие берега которого густо заросли долговязой крапивой: до недавних пор здесь был летний загон для скота. Крапива наполовину человеческого роста забита снегом. Примыкающие к низине поля перепаханы, местами земляные выворотни торчат из снегового покрова.
Салон машины уже прогрелся, а снаружи свистит в антенне морозный ветер родных средних широт, гонит с возвышений снег... В машине уютней, чем на воле, но рога трубят... Открываю дверь, приготовившийся к высадке Алдан тут же спрыгивает на землю, нос к низу и мчится от машины. Наша охота ходовая, потому и одеты мы так, чтобы в движении не потеть: брюки, теплая рубашка, легкая куртка на сентипоне, шерстяная вязаная шапочка, а сверх всего этого - куртка с капюшоном и брюки из белого х/б. Я - в унтах, на Лешке - валенки.
- Давай так, - предлагаю я, собирая ружье. - Ты идешь по той стороне низины к пруду, я - по этой. У пруда определимся, куда дальше.
Мы надеваем лыжи и расходимся. У Лешки лыжи широкие, но одна из них наполовину короче: обломал в прошлом году на рыхлом снегу. Выбрасывать, однако, не стал, а переставил полужесткое крепление с резиновыми тяжами из автомобильной камеры на метровый обломок и ходит теперь на такой вот «разнопарой паре» по жесткому насту, чтобы не драть по снежному наждаку новые лыжи. Там, где наст не окреп, короткая лыжа проваливается. Иной раз это влечет падение, и Лешка чертыхается, поднимаясь и путаясь в креплениях, мокрыми от снега руками натягивает на задники валенок тугую резину.
... Как и предполагали, заяц поднялся далеко, почти на середине поля, на которое Лешка, выбравшись из бурьяна, едва ступил. Я наблюдал в бинокль, как, прочертив дугу по пологому склону пашни, заяц скрылся в кустарнике, так и не выскочив на мою сторону. Протропив по следу, Лешка вышел к пруду, где уже находился я в надежде на перехват косого, если он вдруг замешкался бы в кустарниках. Но заяц не замешкался; судя по следу, пронизав низину вдоль, он выскочил на лед, шарахнулся от неподвижной черной фигурки одинокого промерзшего рыбака над лункой и рванул в поля по другую сторону пруда, подальше от опасности. Пес мой из породы немецких легавых подружейных собак, которые от хозяина далеко не уходят, ходят «под ружьем», и задача его - отыскать дичь, сделать по ней стойку, замерев до подхода хозяина, подать добычу или поймать подранка. Преследовать же не стреляного зайца назначение не его, и в этом деле он не помощник.
Мы стоим с Алданом на высоком берегу пруда, а Лешка внизу, на льду, разговаривает с рыбаком:
- Обловился, небось?
- Да какой там, кошке только... Замерз совсем, домой ухожу.
Поболтав еще о чем-то, пока мужик сматывал снасть, Лешка, проломившись через камыши у берега, с трудом по крутому склону поднялся ко мне.
- Ну, куда теперь? - спрашиваю у него.
- Я перейду на ту сторону и вдоль хвоста пруда пройду вверх.
- А я отойду метров на триста и туда же пойду по своей стороне, может, запугнем друг на друга.
Мы вновь расходимся. Я с трудом продвигаюсь через крапиву и сугробы поперек ветра. Из прошлогодних зарослей репейника чуть в стороне поднимаю говорливую стайку разноцветных щеглов, перепорхнули оттуда же чечетки, шумно взлетели куропатки, испугав и заставив на шорох вскинуть ружье; я и не заметил, что Алдан в зарослях сделал по ним стойку. Остановив окриком погнавшуюся было собаку, я понаблюдал, как табунок скрылся за недалеким горизонтом. Куропаток у нас стрелять запрещают, хотя встречаются они на охотничьей тропе довольно часто.
По полю идти стало легче, лыжи уже не вязли в снегу, но разогнаться не позволяли торчащие комья крупной пахоты. Удаляясь от пруда, я несколько раз останавливался, оборачивался, осматривая противоположную сторону, где должен был появиться Лешка, но его все не было. «По льду, что ли, пошел», - подумалось мне. И вдруг за свистом ветра и жестким шорохом лыж до меня едва донеслось, будто послышалось:
- Воло-о-дя-я, то-ну-у...
Лексей Лексеич шутник большой и шутки понимает, они постоянно присутствуют в наших отношениях, но так шутить он не стал бы. Я разворачиваюсь и во весь опор бегу в направлении, откуда послышался зов.
Но желаемой скорости не получается: мешают комья пахоты, мешают снежные переметы, в которых вязнут лыжи, мешают заросли крапивы, репейника, забитые снегом, мешает низина и кустарник с бурьяном... Несколько раз на ходу я кричу: «Ле-е-е-ша-а-а... Ле-е-е-ша-а», - чтобы сориентироваться в направлении, но ответа нет: ветер ли, что мчится поперек пути, уносит зов мой или... Я задыхаюсь от бега, мне жарко, я чувствую, как меж лопаток бежит струйка пота. Бестолково мечется впереди, не понимая причины спешки, Алдан. Наконец я выскакиваю на берег пруда и вижу черный и пустой... пустой провал полыньи средь покрытого чистейшим снегом льда. Пуста полынья... Пуста... И вновь отчаянно кричу я зачем-то, все ведь понятно, в глухое пространство: «Ле-е-е-ша-а-а...»
- Здесь я, - раздается вдруг ровный голос откуда-то слева, из-за бугра, с другой стороны затона. Но я никого там не вижу.
Я спешу в новом направлении, осчастливленный уже тем, что крик мой не остался без ответа. Перевалив через бугор, вижу мокрого Лешку на берегу у льда, воткнутое прикладом в наст ружье. Напарник стоит с поднятыми вверх руками, ладони засунуты под шапочку на голове, под ногами в снегу валяются лыжи.
Я спускаюсь к нему. Сухая на Лешке только шапочка. Одежда не просто мокрая, она грязная, пахнет затхлостью болота и уже обледенела.
- Пальцы окоченели, - говорит он. - Лысина только и греет, - вот ведь нашел-таки практическое применение «красоте», которую не скроешь.
- Давай быстро переоденешься в мое сухое: рубашку, брюки и - к машине...
- Нет, на мне все замерзло - не снять! Возьми лыжи мои, они мокрые, не поедут, и пошли скорей.
Снег, налипший на мокрые Лешкины лыжи, превратившись в лед, утяжелил их раза в два. С трудом выбравшись наверх под мышкой с лыжами и с ружьем в другой руке, чувствуя, что быстро идти не смогу, отсылаю Лешку одного:
- Иди к машине, прогревай, а я следом.
- А где машина-то? - от пережитого он, похоже, сбился с ориентиров.
- Вон, видишь, разрыв в березовых посадках справа на горизонте, - указываю я рукой через поля.
- Вижу.
- Потом левее второй разрыв и третий. Третий твой. Туда иди. Перед ним в понижении машина, отсюда ее не видно.
Алексей пошел, а я стал сбивать с лыж лишний груз, потом, изредка останавливаясь, меняя местами ружье и выскальзывающие лыжи, чтобы отдохнули затекшие от неудобного напряжения руки, двигаюсь следом. Отсутствие ремня на ружье сейчас большой недостаток - ружье нельзя забросить за спину. А вообще - ощутимое преимущество, поскольку заяц поднимается чаще там, где его меньше всего ожидаешь и именно тогда, когда ружье за плечами. Без ремня же - оно всегда в руках. Поначалу трудно, потом привыкаешь и всегда готов к быстрому выстрелу. Пока другие кричат беспомощно, суетливо сдергивая ружье: «Ай, ай...», - мы с Лешкой уже стреляем.
В середине пахоты Лешка вдруг сбивается с пути и резко уходит в сторону. Свистом я останавливаю его и рукой показываю правильное направление. Лешка согласно машет, знаю, мол, и жестами объясняет, что идет по свежему следу зайца и что я должен подстроиться к нему, чтобы подстраховать... Ну, чудо! Ну, настоящий Полковник: здоровье в опасности, а он за зайцем нацелился... Ору ему:
- До-о-мой иди! - и показываю рукой направление к машине.
Услышал он или нет - не ясно, но азимут поменял.
Змеилась под ногами поземка, проворно гоняясь, ватага за ватагой, по насту. Ветер с морозцем выстуживал и щипал щеки и подбородок. Качали макушками будылья сухой полыни. Укрываясь за мной от ветра, трусил рядом Алдан, поняв, что охоты сегодня уже не будет.
У машины Лешка пытается разуться, но набухшие и промерзшие валенки крепко сидят на ногах. С большим трудом удается стянуть правый, чтобы удобнее давить на газ. Лешка переобувает ногу в теплый ботинок, стянув мокрый носок и натянув запасной, сухой, из рюкзака. Мы грузимся и едем домой.
- Замерз? - спрашиваю Лексей Лексеича, когда машина выезжает на соломенный тракт.
- Сейчас-то согрелся, а когда провалился - здорово ледяной водой обожгло.
- Как исхитрился-то... ходил же по льду? Да и рыбак тоже...
- Как-как... На лед спустился, а там еще след, я - по нему. Подошел к камышам, провалился с лыжами. Дна не чувствую, вода затхлая - «горит» пруд, из-за этого, наверное, и лед снизу подтаял... Успел ружье вперед отбросить... Лыжи снять никак не могу, тянут книзу... Ногтями вцепился в лед что есть силы, хотел вылезть, а он ломается... Конец, думаю. Тогда тебе крикнул. А ты где? То ли слышишь, то ли нет. Короткую лыжу кое-как снял, подложил под локти, а лед все равно ломается. Тогда как-то снял вторую, по ней и вылез.
Лешка умолкает.
Укрыв курткой доверчиво прижавшегося к коленям еще подрагивающего волнами с морозного ветра Алдана, покачиваясь с машиной на проселке, поглядывая на оттаивающего, обтекающего напарника, обыденно крутящего баранку, я думал о силе той страсти, что по каким-то загадочным причинам избранно вселяется лишь в некоторых из нас, людей ли, животных ли, в Алдана или Лешку, например, и подчиняет эта охотничья страсть себе не только сам оригинал, но даже то, с чем этот представитель охотничьего рода-племени повседневно и непосредственно соприкасается, весь житейский и рабочий распорядок избранника. Сезон закрыт - страсть проявляется в ожидании охоты, приготовлении к ней... А уж если сезон наступил - охота царствует безраздельно, все другое - потом, после. И ничего тут не попишешь, объективная данность, подмеченная народом давно: «Рыбак и охотник - дома не работник». Не лентяй, нет - серьезная охота это и серьезные нагрузки, а стало быть, физически тяжелый труд, по силам который совсем немногим.
Жизнь, конечно, дается не только ради охоты, но охота - уж точно: ради жизни! Ради обогащения череды, на первый взгляд, бесконечных, но в действительности, точно и строго отсчитываемых, убегающих безвозвратно в никуда обыденных секунд жизни в человеческом обществе - красочными, волнующими и манящими вновь и вновь событиями иной жизни иного мира. Неодолимая тяга к этим событиям - особенность своеобразно сформированных людей, нередко в страсти своей не понимаемых и даже осуждаемых другими. И когда кто-то из светских дамочек нет-нет да и выскажется по случаю за праздничным городским столом, что-де как вам, охотникам, не жалко убивать невинных уточек, зайцев, аморально это - я не виню за непонимание: тема-то ой какая глубокая! И нужна солидная житейская база, чтобы дамочка эта самостоятельно что-то понять могла. Есть привычную колбаску, котлеты, уху из рыбы, лапшу на курином бульоне, шашлычок из баранины или свинины, картошечку на сале, носить кожаные туфельки, сапожки, перчатки, шубки да шапки меховые - нравственно, а добывать то, что для этого необходимо - аморально!? Много ли среди нас сторонников вегетарианского стола и обуви из резины? Да и, по большому счету, уничтожать, поедая лук ли, виноград, огурцы или помидоры - с позиции той дамочки, если быть последовательным, тоже следовало бы признать неприличным, поскольку и в этом случае также нарушается естественный исход жизни хоть и растительных, однако - живых организмов. А всякая жизнь - уникальна. Любая! И съеденный вегетарианцем совершенно беззащитный огурец тоже имел право завершить свой относительно короткий век естественным путем под ласковыми солнечными лучами на родных плетях и грядках, рассеяв рядышком потомство, а не в жутких недрах вегетарианского желудка. Раз уж такие нравственные - питайтесь неорганической материей, ураном, например. Русские люди - жители северных земель и выживали в снегах и в веках лишь потому, что зимой не бананы и финики доступны были, а именно мясо: мамонты, зубры, кабаны, зайцы те же...
Наконец, кто выглядит предпочтительней: такой-сякой охотник, за день скитаний в честном поединке с быстрым, хитрым и очень осторожным зверьком добывший, если повезло, зайца в привычной тому стихии, или баба Даша, растившая с первых дней свинью Машку, а потом, ручную и доверчивую, безальтернативно под нож! Для того ведь и растила! А на убой курочек, уточек, кроликов, иную живность держит, считай, все сельское население страны. Помните, в песне: «И даже если кто-то холит и нежит, так это тот, кто потом зарежет!» Что ж выходит: большая часть жителей государства безнравственна? А нравственна ли в таком случае мораль такой дамочки? Вот так-то! Ураном, уважаемая, питайтесь, ураном, и синтетику с резиной носите вместо мехов, кожи и х/б, поскольку хлопчатобумажная ткань - это тоже загубленные растения, что, по-вашему, безнравственно.
... Заимка еще не выстудилась, в печке тлели угольки, и деловито загудела она, зачуяв подброшенные в топку сухие березовые поленья да приток воздуха через распахнутое поддувало. Развесив одежду и валенки под потолком сушиться, наглотавшись вдоволь горячего чая с малиновым вареньем, Лешка юркнул на нары за печкой и мгновенно заснул. Вечером с нар донеслось:
- Ну, ты и натопил, генерал! Поддувало прикрой, дышать нечем... - и после паузы: - Сейчас вечер или утро?
- День уже, на охоту пора, а тебя как всегда не добудиться!
- Хватит врать-то, сказочник, а то я не вижу - темень еще!
... На следующий день я зашел за молоком к шурину и соседу Николая деду Петру, семидесятилетнему невысокому и шустрому старику.
- Взял зайца-то, Василич? - вдруг живо поинтересовался он.
- Какого зайца? - не понял я.
- А за огородом у Николая.
- А-а-а, взял, конечно. Николай рассказал?
- Нет, я сам все видел: и как ты с шестом... и как Агдам зайца тебе принес. Лешке-то не отдал, а хозяину! Я в сарае у коровы чистил и в окно все видел.
- Не Агдам, а Алдан, - поправляю я. - Агдам- вино, а Алдан - река золотоносная в Якутии.
- Ну, какая разница...
Вот ведь, казалось бы, знал о зайце из посторонних один Николай, а в курсе теперь будет едва ли не весь конец села. Не дремлет, оказывается, сельский люд, все видит.
Через несколько дней уже в Липецке я позвонил Лексей Лексеичу домой:
- Ну, как простуда?
- Какая простуда?
- После купания...
- А никак.
Лексей Лексеич, оказывается, даже не зачихали...


Партнеры