Путь таежника

Леонид Бородин: “Жена моя — настоящая декабристка”

15 июля 2002 в 00:00, просмотров: 1006
  Писатель Леонид Иванович Бородин удостоен благородной награды — литературной премии Александра Солженицына. Премия присуждена “за творчество, в котором испытания российской жизни переданы с редкой нравственной чистотой и чувством трагизма; за последовательное мужество в поисках правды”.
    
 
    Его проза выросла на крепких сибирских корнях. Таежники Бородина — мужики непредсказуемые. От них всякой беды ожидать можно, но в безвыходной ситуации себя не пощадят, собой пожертвуют без геройства. И сам автор, сибиряк по рождению, смело шел на смертельный риск, руководствуясь высокой целью. Леонид Иванович дважды получал за свои убеждения лагерный срок. Но одиннадцатилетняя несвобода не отравила душу таежника.
     Уже десять лет Леонид Бородин является главным редактором журнала “Москва”.
     — Леонид Иванович, что вы ощутили, узнав о получении премии Александра Солженицына?
 
    — Я всегда чувствовал себя непрофессионалом, скорее любителем в писательском деле, даже самозванцем. Для меня писание всегда было отдыхом. Долгие годы мне приходилось добывать хлеб насущный черной работой. Кидал уголь в кочегарке, отдыхая, писал у жаркой топки. В тайге трудился — перо брал опять же для отдыха. Не могу, как другие, писать по десять страниц в день: всегда дело, служба поглощают меня без остатка. Вот почему присуждение мне замечательной премии Александра Солженицына смутило меня. Не скрою, я этому очень рад.
Два отца
     — Вы не рисовали фамильное древо Бородиных?
 
    — Я вообще не от Бородиных. Моего родного отца Феликса Шеметаса, литовца по национальности, расстреляли в 39-м году как члена троцкистской группы. Я ношу фамилию и отчество моего отчима. Он был мне замечательным отцом. Несколько лет назад он умер. Лишь лет в 12 я узнал, что он мне не родной отец. Никогда я не считал его отчимом. Моя мама, Валентина Ворожцова, — из рода сибирских купцов средней руки.
     — В ваших сочинениях не раз возникала проблема доносительства. На вас ведь тоже кто-то донес?
    
— По первому делу — социал-христианского союза освобождения народа — нас было 30 человек. И всех посадили. Известен человек, который сообщил о нас. Он был неподготовленный, его попробовали привлечь, но комсомолец испугался и поступил в соответствии с понятием о долге. Я не считаю его поступок предательством. Мы были обречены с самого начала.
     — Какие вы были легкомысленные экстремисты!
  
   — В программе, составленной нашим руководителем, было записано, что социализм не может улучшаться, не подрывая своих основ. Он рухнет и развалит все вокруг себя. Ближайшая задача была — подготовить подпольную армию, которая сможет перехватить ситуацию на грани развала.
     — Серьезный замах. Как с вами обошлись?
  
   — Я, рядовой член организации, получил всего шесть лет. Отсидел. Руководитель получил двадцать лет.
     — А второй раз за что вас судили?
     — Это была зачистка диссидентов по всем уровням.
     — Но вам дали 10 лет!
  
   — Максимальный срок. Я проходил как нераскаявшийся, то есть рецидивист. Срок обеспечен не “делом” — “дела” фактически и не было.
     — На допросах дерзили?
    
— Нет. Никогда не дерзил следователю. Мы с ним пили мирно чай. Многие политические отказывались от чаепития категорически. Я не отказывался. Следователь задавал вопрос — я улыбался и молчал. А он записывал: “Ответ не последовал”...
     Когда в 73-м году я освободился, меня отправили под надзор на Белгородчину. Но там работы для меня не нашлось. Я уговорил милицию отправить меня на родину, и мы уехали в Сибирь.
Философия охотников
     — Когда ваша первая вещь была напечатана в Германии, вас это не испугало?
    
— Я в ужас пришел. В 78-м году подборка моих рассказов без моего ведома ушла туда. И однажды в журнале “Посев” я обнаружил свою вещь...
     — Мне симпатичны ваши таежные мужики. Один из ваших молодых героев “Гологора” Филька — философ-самоучка — сыплет цитатами из Гегеля. Вы подарили ему собственное увлечение философией?
   
  — Вы угадали. Лет в 19 я был увлеченным гегельянцем. Позднее поступил в аспирантуру Ленинградского университета, сдавал реферат по Бердяеву. Мне было предложено работать над диссертацией по истории философии. Устроился учителем под Ленинградом, затем стал директором школы и потихоньку собирал материал для диссертации. Но тут-то меня и взяли...
     — Со своими парнями в “Гологоре” вы обошлись так жестоко — почти все они погибли. Пугаете неприспособленных романтиков, чтобы не лезли они в тайгу за туманом?
   
  — Отчасти именно это я хотел внушить. Когда в тайгу идут случайно, в порядке игры, на проверку своих достоинств и выносливости, ничего, кроме беды, их не ждет. Таежники и охотники — суровые люди. Стреляет охотник, например, козу, подбегает к ней, ножом вскрывает горло, подставляет стаканчик свой раздвижной и пьет свежую кровь. Понимаете, охотник получает удовольствие не только от добычи, но и от самого убийства...
     — Вы советуете романтику с хмелем молодости и силы не вставать у них на пути?
    
— Эта встреча в тайге столь разных типов без последствия не пройдет. Повесть “Гологор”, за которую я получил от вас упрек, построена на реальной основе. У каждого персонажа есть прототипы. С женщиной, чья судьба определила драму героини, я до сих пор поддерживаю живую связь. Один из прототипов погиб: по пьянке застрелил лесника, попал в лагерь, где и был убит.
     — Как изменились ваши родные сибирские места? Что стало с теми людьми, кого вы издавна знали?
 
    — Одни разъехались. Кто остается, гибнут или спиваются. Мои родные места выглядят сейчас мрачно.
Настоящая подвижница
     — В повести “Женщина в море” вы говорите о современной невоздержанности тела и души. А разве ваше поколение пуританствовало?
    
— Все бывало. В чем-то мы, безусловно, были более целомудренными. Я, например, воспитан в уважении к возрасту. Но и мы во всяких шайках побывали. Я сам в поножовщине не раз участвовал. У меня с десятого класса сохранились два шрама от ударов ножом. В 53-м году прошла амнистия. Амнистированные оседали вдоль железной дороги. Блатной стиль, традиции уголовного мира насаждались братвой и усваивались местными.
     Повесть “Женщина в море” открыла в лирическом герое проснувшуюся после ссылки страсть к авантюрному приключению. Он сначала спасает пьяную самоубийцу, а потом покупается на уговор ее дочери. Герой стоит на стрёме, когда она с дружком уводит большие деньги.
    
— Вы сами могли бы отважиться на похожий поступок?
 
    — Кстати, этот сюжет не такой уж сочиненный. У повести была реальная основа. На эту авантюру в ту пору, после лагерей, я клюнул бы запросто. Ведь это конкретное дело. И если бы я им проникся, то смог бы на него пойти.
     — По этой повести, кажется, снят фильм?
  
   — Он так и назывался “Женщина в море”. Главного героя там играл Любшин. Любшин — это точно не я.
     — Могу и не спрашивать — уверена: у вас счастливый брак.
    
— Жена моя Лариса — настоящая декабристка. Поехала со мной в Сибирь. На иркутской бирже труда она получила место коменданта общежития при медицинском техникуме. А работал я тогда конюхом, дворником, кочегаром. В общежитии мне приходилось по вечерам стоять вышибалой. Сюда шпана старалась попасть — в общежитии жили одни девочки. Приходилось нам с Ларисой долбить замерзшие уличные нужники. В Москве Лариса дальше Садового кольца не уезжала, а в Сибири не сдалась. Мы выживали на дарах леса. Вешали на горб алюминиевые ящики на лямках и шли в лес. Сначала рвали жимолость, потом чернику, бруснику. Лариса несла 20 килограммов, я 30. Заходили в дома, продавали. Потом колотили кедровый орех. Справлялась моя декабристка с трудностями нормально. Потом родилась наша дочка. Сейчас она стала учительницей. Четвертое учительское поколение в нашем роду!
    


Партнеры