Чечня: чемодан без ручки

И бросить жалко, и нести нет сил

27 июля 2002 в 00:00, просмотров: 427
  На войну я проникла с черного хода.
     Поехала в Чечню без аккредитации, полагаясь на наше российское авось. И не прогадала.
     Никто у меня никаких документов на блокпостах не спрашивал — ни разу даже редакционное удостоверение не попросили предъявить.
     Я, правда, тоже на рожон особо не лезла. На “зачистки” не просилась, вела себя тихо, скромно. Смотрела да слушала.
     Конечно, никаких военных секретов выведать мне за время командировки не удалось. Зато с закулисной стороной войны я познакомилась довольно близко.

Пьянство — в бой!

     Главное, как я теперь понимаю, для военного журналиста — это не спиться на рабочем месте. Куда бы мы ни приезжали — пообщаться с рядовыми бойцами спецназа или взять интервью у высокого начальства, — хозяева первым делом вели нас за стол.
     Сначала я пробовала отнекиваться: не пью, не могу. Но мне дали понять: не пьешь — значит, не уважаешь. А раз так — чего приперлась?.. Пришлось покориться. И в середине командировки такая традиция мне даже стала нравиться.
     Особенно застольные байки о фронтовом житье-бытье. Таких историй во время обычных интервью почему-то никто не рассказывает. В первый день я слушала, охала-ахала, но записывать стеснялась. Наутро половина рассказанного растворилась в выпитом и осела где-то глубоко в подсознании. Помню, что смеялась накануне громко, а вот над чем...
     Поэтому на следующий вечер я села за стол, прихватив с собой блокнот и ручку. Мужчины посмотрели на меня как на идиотку, но от комментариев воздержались. А после третьего тоста народ расслабился — и понеслось. Махнут рюмку и тычут в блокнот: “Вот еще был случай! Записывай...”
     ...Возвращались как-то омоновцы с дежурства на блокпосту — и решили заскочить на рынок за сигаретами. Между прочим, посещать рынок федералам без усиленной охраны категорически запрещено: там они — легкая добыча для боевиков. Вокруг тьма народа, пырнут ножом и тут же растворятся в толпе — ищи их потом. Тем не менее охотников нарушать приказы достаточно. Один из них позже вспоминал:
     — Купили мы сигареты, идем обратно, и вдруг почти у выхода с рынка нас начинают теснить несколько небритых чеченцев. Цепляются с какими-то дурацкими вопросами, явно что-то затевают... До своих, что остались в БТРе, — еще метров сто. Кричи — не услышат. И вдруг вижу: прямо на нас бежит Бакс, наша овчарка. “Чехи” ее тоже увидели и напряглись — спрашивают: что на ней надето?! А на Баксе была “разгрузка” — лифчик такой: бойцы в него кладут боекомплект, а Баксу мы его приспособили под собачьи принадлежности. “Это у него сумка с гранатами, — сочиняет мой товарищ на ходу. — Про собак-подрывников слыхали? Вот это одна из них...” Через минуту рядом с нами никого уже не было — “чехи” нырнули в толпу. А мы благополучно вернулись к своим под конвоем нашего спасителя.

Спаси и сохрани...

     На войне много чего происходит странного, непонятного, сверхъестественного. Не всем рассказам, конечно, стоит верить, но бывают и подлинные чудеса...
     Например, в ставропольском ОМОНе мне рассказывали, как их командир спас из огня древнюю алтарную книгу. Это случилось во вторую чеченскую кампанию. Ехал полковник Пыхтин со своими бойцами по Грозному — и вдруг около православного храма к БТРу подбегают две старушки и просят: “Христом Богом, помогите! В горящем доме осталась церковная святыня — алтарная книга. Женщинам к ней прикасаться нельзя, а священника с тех пор, как храм разбомбили, у нас нет”.
     Омоновцы вошли в горящий дом, поднялись на второй этаж и видят: все вокруг пылает, трещит, а на полочке лежит та самая книга, и даже ткань, в которую она была завернута, огнем не тронута. Но стоило им только, взяв книгу, убраться из дома, как в нем тут же обвалились перекрытия. Книгу потом передали в Ставропольский краевой музей — и оказалось, что по ценности ей нет равных в России.
     А с Ренатом я познакомилась в Ханкале. Ему тоже довелось испытать на себе силу чудесного спасения. В мае он отправился в инспекторскую проверку в Веденский район. На обратном пути их штабной “уазик” подорвался на фугасе. Не доехав до вертолетной площадки всего 100 метров. Из 11 человек цел и невредим остался только он один.
     — Одного офицера на моих глазах просто разорвало, еще один умер в госпитале, а у меня — ни царапины! — рассказывал счастливчик.
     Вообще-то военные люди не любят говорить о смерти: во-первых, существует такая примета — помянешь старушку с косой, а она тут как тут... Во-вторых, все они немного фаталисты. Кто ж его знает, где ждет безносая? Бывали случаи, когда боец выходил целым и невредимым из боя, а позже погибал по собственной дури в пьяной драке.
     Там же, в Ханкале, мне рассказали еще один невероятный случай. Про омоновца из Нижнего Новгорода, который продержался в Чечне всего три дня... Никуда за территорию базы он не выходил, боевиков в глаза не видел. Целые дни слушал рацию и все время удивлялся количеству раненых и убитых: “Как же так, по телевизору говорят, что война давно кончилась, а тут каждый день подрывы, обстрелы?..”
     Потом ему стало казаться, что на базе тоже находиться небезопасно: “Мы здесь заперты, как в мышеловке. Если внезапно нападут боевики, нас перебьют голыми руками!”
     Старшие, опытные омоновцы посмеивались над его наивностью, кто-то пытался успокоить: ничего, повоюешь с наше — привыкнешь и к обстрелам, и к подрывам. А он вдруг взял и на четвертую ночь застрелился из автомата. Хотя был абсолютно нормальный, психически здоровый парень...

Фатима, Ваха и компания

     У каждого, кто служит в Чечне, своя военная судьба. Многие приезжают сюда в пятый, а то и в шестой раз. А до этого были в Афгане, Осетии, других “горячих точках”. Этим дома спокойно уже не живется — нужен постоянный адреналин. Недаром психологи считают, что у омоновцев и собровцев профессия пагубно влияет на личную жизнь: каждый второй из них разведен.
     Но были среди моих собеседников и такие, кто говорил, что им одной командировки в Чечню за глаза хватит. Они, напротив, очень переживали за свои семьи: “Шесть месяцев не был дома — какая жена такое потерпит?..”
     Кстати, пермский ОМОН даже добился официального приказа министра: осенью их больше посылать в Чечню не будут.
     — В Сибири с зимой не шутят, мужики должны заготавливать осенью дрова, копать картошку, — объясняли они мне свое требование. — Иначе наши семьи, пока мы тут воюем, перемрут от холода и голода.
     Вообще вокруг этих шести месяцев много споров идет. Сторонники длительных командировок говорят: у Чечни есть своя специфика, бойцы должны привыкнуть к местным бытовым условиям, пройти акклиматизацию — они же первые 1,5 месяца от сортира отойти не могут, у всех поголовно — диарея. Так что чем дольше длится командировка, тем для службы лучше.
     Противоположная точка зрения такова: нужно создать военным нормальные бытовые условия в армии — тогда они и животом маяться не будут. А держать людей по полгода в условиях беспрерывного стресса — это не только бесчеловечно, но и преступно. Если у спецназовца съедет “крыша”, то ему в таком состоянии не то что оружие — столовый ножик опасно доверять. Примеров, когда бойцов приходилось срочно отправлять домой по психологическим показаниям, в Чечне хватает.
     — Были случаи, когда к нам приходил целыми отрядами ОМОН и просил: дайте справку, что мы больше здесь не в состоянии находиться. И давали... — рассказывали психологи в Ханкале. — Водители “Уралов” тоже бунтовали: с них хотели “боевые” снять, хотя они больше всех рискуют подорваться на фугасах...
     Зарплаты наших военных — это, конечно, особая тема. Я бы даже сказала, самое слабое звено в обороне страны.
     Спрашиваю 30-летнего прапорщика: “На что потратите деньги за командировку?” Дома у него остались жена и двое детей: сыну 10, дочке — полгодика.
     “Холодильник купим”. — “А еще?” — “Ну, может быть, сыну на игровую приставку хватит... Давно пацан просит”. — “Сколько же вам заплатят?” — “Если дослужу до конца командировки, то за 6 месяцев выйдет 25—26 тысяч рублей”.
     Эти цифры, думаю, в комментарии не нуждаются. Недаром спецназовцы говорят: “Мы воюем за идею, так как то, что нам платит Родина, деньгами назвать нельзя”.
     Одними идеями, правда, бойца не накормишь: аппетит у мужиков на войне ого-го! Поэтому мудрые командиры заводят на пунктах временной дислокации свое подсобное хозяйство: откармливают кроликов, кабанчиков, курочек-несушек. Животину солдаты заводят не только для пополнения солдатского рациона, но и для души. В Наурском районе бойцы рассказывали мне о недюжинном уме кролика Роджера, который ездит с ними на “зачистки”, и поистине восточной хитрости кошки Фатимы и пса Вахи, оккупировавших солдатскую кухню.

Чай, кофе, потанцуем?

     “Бандит должен сидеть в тюрьме, а женщина дома”, — такими словами меня приветствовали на военной базе в Ханкале. Однако оказалось, что женщина на войне — это не такая уж сегодня и редкость. Связь, медицина, кухня — самые женские военные профессии. Ну и, конечно, работа с документами: тут мужчинам без женской аккуратности не обойтись.
     — Разве я думала, что здесь найду себе мужа? — говорит Лена и показывает фотографию, где она, счастливая и красивая, обнимается с дюжим хлопцем. — Володя — москвич, я — с Камчатки, а встретились в Чечне...
     Через несколько дней ее командировка заканчивается, и она уедет к жениху знакомиться с будущей свекровью. К ее маме Володя уже успел съездить и попросить благословения.
     — Ты влюбилась в него с первого взгляда?
     — Ой, что вы! Он мне вначале жутко не понравился... Пришел в секретариат и давай с порога права качать. Это, между прочим, каждый из них так. Срочно оформляй ему бумаги — и все тут! Я тоже завелась сполоборота — говорю, ты у меня не один, вон очередь в коридоре ждет... В общем, наорали друг на друга — какая уж тут любовь!
     А на следующий день он приходит с извинениями: “Простите-извините, был не прав”. Я тоже немножко остыла, вижу — вроде бы нормальный парень, даже симпатичный, только нервный. А позже я узнала, что в тот злополучный день, когда мы сцепились, он только-только вернулся с “зачистки”, и у них во время операции несколько человек ранило...
     — Мужчины вас, наверное, на руках носят? — спрашиваю девушек.
     — Избыток мужского внимания так же плох, как и его недостаток, — возражает майор Лиза. — Мужики ведь все как один считают себя неотразимыми. И каждый требует к себе особого отношения. Их коронная фраза: “Вы помните, я у вас был месяц назад?” А у нас за день перед глазами проходит до сотни человек, и все они, между прочим, мужчины — попробуй запомни...
     — И все к вам только по работе пристают?
     — Не только. Иногда от усталости с ног валишься, мечтаешь, как бы побыстрей спать завалиться, а тут гости: “Пустите, девчонки, чаю попить!”
     — ...А то так есть хочется, что переночевать негде?
     — Нет-нет. Все строго в рамках приличия. Вначале, правда, были попытки по ночам в дверь и в окна пролезть. Но потом поняли: тут не обломится. Многим не секс нужен, а просто поговорить. Мужики — как дети. Чуть что не так, им нужна мамочка — утешить, выслушать, подбодрить... Вот мы и нянчимся с ними, а они нас за это конфетами кормят. В первый же день командировки холодильник притащили.
     — Неужели, — спрашиваю у Лены и Лизы, — никто за все 6 месяцев вам ни разу не испортил настроение, не нагрубил, не нахамил?
     — Нет, — отвечают, — все как раз наоборот. Например, возвращается с гор на базу отряд, бойцы злые, усталые, а командиру еще надо кучу бумаг оформить в секретариате. Приходит к нам весь из себя крутой, а видит, что перед ним женщины, и весь пар из него тут же выходит. Многие так и говорят: “Девчонки, мне от вас ничего не надо, можно я просто у вас немножко посижу?! Тут домом пахнет...”

Школа выживания

     На войне чувство времени и реальности совсем другое, чем в мирной жизни. Часы измеряются не секундами и минутами, а происшествиями. Рация то и дело передает сообщения о подрывах, обстрелах, попытках захвата заложников. В Москве это была всего лишь статистика — в Чечне такая информация воспринимается совсем по-другому.
     Сегодня на фугасе подорвался кто-то другой, но завтра им можешь стать ты. Понимают это и сами чеченцы, которые страдают от диверсий боевиков ничуть не меньше федералов. Именно из-за этого многие из них добровольно информируют солдат о готовящихся террористических актах.
     — К нам часто приходят жители и просят обратить внимание на трудных подростков, которых боевики чаще всего вербуют на подрывную работу. А как-то один раз даже мулла обращался, — рассказывали сотрудники чеченской милиции.
     Разведка данных происходит обычно следующим образом. Кто-нибудь из местных жителей, кто постоянно снабжает блокпосты водой и продуктами, подходит и говорит солдату: “Вася, передай начальству, нужно приглядеть за соседским Ахметом — парень совсем от рук отбился. Целыми днями курит анашу, тащит у соседей все подряд. А вчера видели его в подозрительной компании — боевики, наверно. Боюсь, как бы не поставил этот дурак фугас и не подорвал нас всех”.
     О бесчинствах федералов, которые “зачищают” в Чечне невинных мирных жителей, пишут и говорят много. Мне тоже до командировки в Грозный было дико читать о том, что “в университете прошла “зачистка” и арестованы студенты-первокурсники...”. “За что? — думала я. — Они же еще совсем дети — 17—18 лет!”
     А потом читаю сводку происшествий за день, когда мы были в Грозном, и вижу: трое студентов, 18—20 лет, подорвались, когда ставили мины-самоделки. Вот такие университеты у чеченской молодежи сейчас. Видела я потом эти самодельные бомбы: две банки из-под джин-тоника, начиненные взрывчаткой, — одна такая адская машинка лежала в куче строительного мусора рядом с другой, по которой ехала наша машина. К счастью, взорвалась она, когда поблизости никого не было...
     — Боевики ставить фугасы абы куда не будут. У них все четко отработано: подрыв “Урала” или БТРа — 300 баксов, машина с высокими чинами от федералов — штука. А такими хулиганскими подрывами занимается в основном молодежь, — объясняли мне потом в милиции.

Чеченский синдром

     Муж Хеды в 95-м, когда начали бомбить Грозный, ушел к боевикам (все имена в целях безопасности этих людей изменены. — Авт.). Не так давно он вернулся домой без денег и без обеих ног, теперь потихоньку спивается.
     Старший сын — наркоман. Ему 15 лет, не учится, не работает. Мать прячет от него и деньги, и вещи: попадут в руки — продаст или обменяет на героин. Кроме него еще четверо детей. Все девчонки.
     — Мне плевать, кто будет у власти в Чечне. Лишь бы стрелять перестали, порядок был и работать дали нормально, — мы говорим с Хедой в придорожном кафе, рядом с ее домом. Она хозяйка, повариха и буфетчица в одном лице. Поэтому свой рассказ она то и дело прерывает распоряжениями по хозяйству.
     — Жанета! Принеси 3 упаковки минералки и 4 “цветной”! — кричит она своей 12-летней дочери, когда на пороге появляются постоянные клиенты — солдаты с блокпоста.
     Упаковка воды весит 9 килограммов, в жаркие дни они продают до 100 упаковок. Мать и дочь за день переносят примерно тонну грузов.
     — А что делать? — Хеда разводит руками. — Жанета — самая старшая в семье. Саида я в счет не беру: наркоман — пропащий человек. Иногда думаю: хоть бы уж он сдох, не мучил нас. А иногда так жалко... Единственный сын. Такой хороший мальчик был! Все из-за этой проклятой войны! Дудаев нам золотые горы обещал. Скоро, говорил, в ваших домах из крана потечет не вода, а верблюжье молоко. И что мы имеем? Я каждый день, когда качаю на колонке воду, думаю: вот оно, твое молоко!..
     На самом деле у Хеды дела идут совсем не плохо. Торговля бойкая, в день она имеет до 1000 рублей. По местным меркам — сумасшедшие деньги, поэтому Хеда больше всех заинтересована в поддержании правопорядка на своей улице.
     — Она тут вроде местного мафиозо, — рассказывали омоновцы. — Про всех знает, чем дышат, чего затевают.
     — Если у вас столько добровольных помощников, — удивляюсь я, — за чем же дело стало? Почему обстановка в Чечне по-прежнему взрывоопасная?..
     Но ответить на этот сакраментальный вопрос никто не мог. Все соглашались: да, пора бы уже остановить жуткий беспредел насилия. Но когда дело касалось конкретных предложений, то чеченские и русские “силовики”, призванные работать вместе, скатывались на взаимные претензии.
     — Стоило только с федералов снять “боевые”, как сразу же они стали брать взятки на блокпостах, — жаловались в чеченской милиции и показывали мне стопку уголовных дел о взятках. — Подъезжает междугородная маршрутка к блокпосту, водитель собирает с пассажиров по десять рублей — и вперед! Дело даже не во взятках — по сравнению с тем, как воруют гуманитарку, об этих копейках и говорить грех, — но федералы же досматривать машины перестали. Заплати им Басаев — они и его в Грозный пустят!
     Потом показали еще одну стопку дел: настоящим бичом стали сейчас в Чечне наезды военной техники на личный автотранспорт и пешеходов.
     — Обкурятся вояки и гоняют на своих БТРах — ничего вокруг не видят, — говорил следователь. — В прошлом месяце у меня было дело о наезде “Урала” на “Жигули”. Ехали муж с женой, а в результате — два трупа. Водитель “Урала” скрылся с места происшествия. Очевидцы записали номер. Я передал дело в военную прокуратуру. А мне говорят: ну и что же, что машина военная, может, ее угнали... Вот если бы вы фамилию водителя сообщили!
     У русских — свой взгляд и свое отношение к ситуации в Чечне:
     — Нам их менталитет никогда не понять. Потому что чеченцы любую пустяковую проблему решают только с помощью оружия. Машина, например, колесом в лужу попадет, обольет грязью прохожего — наш бы за такое обматерил, а “чех”, не задумываясь, очередь из автомата даст по водителю. Слышали про дневник кровника? “Понедельник. Наша кошка съела соседского цыпленка. Вторник. Соседский мальчишка повесил нашу кошку. Среда. Мой брат зарезал соседа” — и т.д. “Воскресенье. В селе никого не осталось. Скучно стало жить”.
     В одном только сходятся и русские, и чеченские “силовики”: кому-то эта война выгодна. А раз так, то они без работы не останутся. Но это уже совсем другая история.



Партнеры