Не дочки матери

Кости детей уже истлели в могиле, а родители все пьянствовали на детское пособие

14 августа 2002 в 00:00, просмотров: 211
  Похороны в деревеньке Волково были назначены на будний день. С утра туда шли люди из окрестных деревень. Старушки негнущимися пальцами сжимали скромные букетики полевых цветов.
     Мужики прятали глаза.
     Привезли два небольших гроба.
     Рассматривая пыльную дорогу под ногами, процессия потянулась по единственной улице — к кладбищу. Бабы выли белугой. Случайный приезжий не мог понять, по ком так убиваются волковцы.
     — Детей хороним, — шепнула соседка. — Убили двух сестричек, Наташу и Оленьку.
     Прямо на гробиках и вправду лежали детские колготки и красивые платьица. Но почему не надели обновы на покойных по русскому обычаю?
     — Так не на что надевать, — вздохнула женщина. — Видишь, гробы-то закрытые.
     А кто их мать?
     — А матери здесь нет. Мать в милицию забрали.

Пьяная любовь

     От Твери до деревни Волково Рамешковского района всего час езды на автобусе. Правда, до самого Волкова автобус не ходит, довезет вас только до Кушалина, а оттуда 10 километров пешком по проселочной дороге. На попутку не надейтесь: не бывает их здесь. По обе стороны от дороги доживают свой век покосившиеся бревенчатые избы — вот и вся деревня. По летнему времени наберется сотни две обитателей, а зимой, без дачников, всего несколько десятков.
     У 39-летней Татьяны Ершовой (фамилия изменена) в одном из домов несколько лет жили родители. Закончив школу, бойкая девчонка выучилась на штукатура-маляра и поначалу работала на стройке в городе. Перебравшись в деревню, специальность поменяла на более подходящую для этих мест — стала дояркой. Это сейчас в деревне работы днем с огнем не сыщешь, а в былые времена местный колхоз в передовиках числился.
     На ферме Татьяне нравилось, и все у нее спорилось. До сих пор хранит она свои почетные грамоты за высокие надои. В колхозе Татьяна хорошо зарабатывала, но к бутылке пристрастилась еще в городе.
     В деревне она и судьбу свою встретила. Вышла замуж за ровесника — тракториста Владимира Ершова. И все у них было как у людей: и белое платье с фатой, и свидетели с лентами через плечо.
     — Была я сильно против, — вздыхает Муза Арсеньевна Ершова, свекровь Татьяны. — А у них — любовь.
     — Что за любовь-то? Цветы, что ли, дарил или по-другому как?
     — Цветы? — изумленно переспрашивает Ершова и хлопает подслеповатыми глазами. — Да нет. Бутылку купит, и сидят, распивают.
     Через некоторое время Татьяна работать перестала. Местные жительницы уверяли меня, что из хозяйства ее просто выгнали за чрезмерное пристрастие к выпивке. А у Владимира сама работа оказалась чересчур вредной: одному огород вспашет — тот поднесет чекушку, другому поможет — и он огненной водой норовит расплатиться. И где тут удержаться?

Заброшенные девочки

     В 1989 г. у Ершовых родилась дочка Наташа. Через два года — Олечка. Но если к Наташе родители уже попривыкли, то вторая дочка Татьяне была совсем не нужна. Роженица вернулась в деревню одна — малышку бросила в роддоме. Мать Татьяны, Евдокия, узнав об этом, заплакала, повязала платок и потрусила в райцентр. А через несколько дней “отказная” внучка появилась в деревне Волково.
     Пришло время, и обеих подросших девочек отдали в школу. Ближайшей оказалась школа-интернат в селе Кушалино, до которой девчонкам, как и всем ребятишкам из окрестных деревень, топать 10 км. Поэтому дети оставались там на всю неделю, а домой приходили только на выходные.
     А еще через некоторое время Владимир стал инвалидом I группы: трезвым ли, пьяным ли попал под сеялку и остался без ноги. Таким образом в семье остался единственный источник дохода — пенсия Владимира, которая составляла 700 рублей.
     — А что пенсия? — рассуждают местные бабульки. — Они сразу отдадут 300—400 рублей долга за самогонку, на оставшиеся купят еще выпить. А потом ходят по деревне, попрошайничают — у самих-то за душой ни копейки.
     Немудрено, что при таком ритме жизни до дочек руки у родителей не доходили. Воспитывала их по существу бабушка Дуся: была она внучкам и мамкой, и папкой в одном лице. Перед школой яблочко в карман сунет, горло болит — чаю с малиной наведет, соседский мальчуган обидит — кулаком погрозит, а грустно станет — в щечку поцелует. Вот беда стороной и пройдет.
     Девчонки особо на жизнь не жаловались, веселые были и старательные. Старшей, Наташе, учеба давалась нелегко, но девочка брала свое трудолюбием и исполнительностью. Младшая, Оля — егоза, общительная, умненькая — училась очень хорошо.
     — Девчата добрые, вежливые, — вспоминает соседка Раиса, — десять раз мимо пройдешь, десять раз поздороваются.
     А как померла баба Дуся пару лет назад, не стало им житья. И поколачивали их родители, и гоняли по хозяйству, а подкармливали в основном сердобольные соседки.
     — Танька орала на них, грубая она, — рассказывает бабушка Муза, — а Володя дочек любил. Девки на нем так и висли.
     Ходили они в той одежде, которую соседи дадут. По дому убирались, в огороде работали, сено возили, за коровой ухаживали, с тяжеленными ведрами за водой ходили. Обыкновенно вставали ни свет ни заря, бежали корову доить. Молочка выпьют с краюшкой хлеба — вот и вся еда. А потом — в школу, в любую погоду, через все деревни: Чернево, Бухлово, Дуловское...

“Потеряшки”

     В прошлом году, в мае, четвероклассница Наташа и второклассница Оля пропали. Среди бела дня. Вся деревня переполошилась. В ночь на 11 мая они ночевали дома. 11-го утром после занятий в школе их видели на трассе Тверь—Бежецк бредущими к селу Рождество. И с тех пор девочки как в воду канули.
     Первыми заволновались учителя. Но родители их тревоги почему-то не разделили. Мамаша пояснила, что дочки и раньше убегали из дома, погуляют и вернутся. Тем более что в доме пропали деньги — целых 60 рублей.
     Педагоги не унимались. Итог самодеятельного расследования озадачил: сестры хоть и были скрытными, но одной из подружек признались, что собираются бежать. И уже несколько дней еду из школьной столовки потихоньку складывали в холщовый мешочек. Как раз 11 мая они забрали все свое имущество из интерната и прихватили эти припасы.
     Воспитатели все-таки уговорили Татьяну написать заявление в милицию. Для Тверской области пропавшие без вести дети — форменное ЧП, дело сразу взяла на контроль прокуратура Рамешковского района, а милиция принялась за поиски.
     Местные жители и школьники помогали прочесывать лес, опера осматривали все ямы и канавы в районе, объездили родных и знакомых Ершовых, опросили кучу народа. Ничего.
     Тогда ориентировки на “потеряшек” были разосланы по всей России, особенно просили обратить на них внимание в приемниках-распределителях. Опять никакого результата.
     Дали объявления в газетах — никто не отозвался. Опера терялись в догадках: ведь на 60 рублей далеко не уедешь, к тому же кто-нибудь из попутчиков обратил бы внимание на школьниц, путешествующих в одиночку. Но никому они не попались на глаза.
     Пока поиски шли своим чередом, родители жили по-прежнему: дружили с самогонкой и лаялись со всем миром в перерывах между бутылками.
     — Вроде мать родная, а ни разу в милицию не позвонила, — дивились женщины. — И от всех расспросов наших отмахивается. Чего, мол, беспокоиться, если даже милиция не нашла. Странно...

Два ранца в лесу

     Сестричек искали год и три месяца. А нашли случайно. В конце июля этого года деревенские пошли к селу Рождество за ягодами. Женщины мирно собирали чернику в бидончики, как вдруг одна из них закричала дурным голосом. Под ногами у нее лежал... череп. Маленький, но очень похожий на человеческий. А неподалеку валялись банка из-под молока и два одинаковых дешевеньких ранца. Внутри — подписанные тетрадки, дневники и учебники сестер Ершовых...
     Милиция быстро вычислила захоронение. В тесной могилке лежали друг на друге, валетиком, два скелетированных детских трупа. Одежда (куртки, платьица) еще сохранилась и полностью совпадала с той, в которую, судя по заявлению, были одеты пропавшие без вести Наташа и Оля. Яма оказалась неглубокой, и, видно, звери вырыли один из черепов.
     В тот же день супругов Ершовых задержали и допросили. Татьяна долго отнекивалась. Сначала говорила, что дочери скоро вернутся домой. Или что с малышками расправился муж. Но через некоторое время в присутствии адвоката (что важно) призналась, что зарезала и закопала их сама.
     Кстати, в Твери Татьяну проверили и на детекторе лжи (отечественный “Полиграф” уже несколько лет в ходу у местных милиционеров). Специалисты дали твердое заключение: прибор показал, что Татьяна к убийству дочерей причастна. Впрочем, это доказательством в суде не является.
     Опера мне потом признались, что поразились выдержке этой женщины. Она была спокойна, как скала, и во время допросов не проронила ни слезинки.
     С ее слов выходило, что утром 11 мая прошлого года она не обнаружила в кошельке 60 рублей, на которые они с мужем рассчитывали опохмелиться. Добежала до своего отца, и тот признался, что у него вроде бы тоже пропали деньги.
     Девчонки уже ушли в школу, и Татьяна, рассердившись, схватила свой велосипед и помчалась за ними. Еле дождавшись перемены, мать устроила дочкам допрос с пристрастием, но те в краже не признались. Тогда Татьяна пообещала устроить им “разбор полетов” позже, вечером, и вернулась домой.
     Но, видимо, чувствовала себя одураченной, в избе ей не сиделось. Схватила нож с кухонного стола и вновь оседлала велик. С дочками она чуть-чуть разминулась. Впрочем, ей указали направление, куда те отправились из интерната всего несколько минут назад.
     Девочек она догнала. Но денег они, вероятно, ей не отдали. Да и лежали ли деньги у них в карманах — неизвестно. Зато у Татьяны лежал в кармане нож.
     Сначала она набросилась на них с кулаками, а потом прирезала, как поросят. И все.
     ...Экспертиза показала наличие ножевых отверстий на одежде погибших, а следы запекшийся крови говорили о том, что девочки умерли именно от ножевых ранений в область груди. Наташе досталось 4 удара ножом, Оле — 7. Если это было так, как рассказала следователю Ершова, картина вырисовывается страшная.
     Мать бьет ножом свою маленькую дочку. Та кричит от боли и страха, а другая не может сделать и шага в сторону — от ужаса. Она не может (не хочет!) поверить, что мать, такая родная, хоть и не очень ласковая, вдруг превратилась в смерть. И тут же получает свою порцию ударов ножом в грудь.
     Еще теплые тельца Татьяна хотела зарыть в землю, от людских глаз подальше. Да никакого подходящего инструмента у нее при себе не оказалось. Просто забросала трупики ветками, а уже на другой день пришла и вырыла неглубокую могилу.

“Жить так больше не могу”

     Владимира на следующий день из ИВС отпустили домой. Хотя из допроса стало понятно, что об убийстве он знал. Во всяком случае в деле есть его признательные показания об этом. Он сильно переживал за дочек, пробовал их искать и достал-таки своими вопросами жену. Она и рассказала все — наверное, чтобы отвязался.
     Девчонок похоронили всей деревней. Владимир все эти дни пил по-черному, а в воскресенье протрезвел. В воскресенье его еще раз допросили, на понедельник назначили очную ставку.
     — Утром я сходила к ним, корову подоила, вернулась, — рассказывает Муза Арсеньевна. — Прибегает Вова — трезвый. Ходил-ходил из комнаты в комнату, ни слова, ни полслова не вымолвил. И ушел. Побежала снова к нему, заволновалась, да опоздала. Он в сарае удавился.
     На столе мать нашла приготовленные для поездки документы и записку на клочке вырванного из тетрадки листка: “Мама, прости, я ухожу из жизни с чистой совестью, я ни в чем не виноват, но жить так больше не могу”.
     Муза Ершова, потеряв сына и внучек, осталась совсем одна. Муж еще раньше умер, а старший ее сын тоже повесился пять лет назад.
     — Почему Володя повесился? Может, он вместе с Танькой в этом деле повязан, — плачет старенькая женщина, почти совсем слепая. И неожиданно добавляет: — Я не верю, что это она убила. Как же она могла руку на деток-то поднять?
     Родной брат Татьяны, Виктор, тоже поражается:
     — Целый год молчала! Я на нее и подумать не мог...
     Но в общем деревенские не сомневаются, что дочек порешила мать. Вспоминают, что и драчливая она, и вспыльчивая: чуть что не по ней, сразу кулаком шандарахнет.
     — Убили детей и целый год “детские” деньги получали и пропивали, — не могут успокоиться соседки.
     Сейчас Татьяна Ершова находится в СИЗО по обвинению в двойном убийстве. Как известно, преступником человека может назвать только суд. Я не знаю, виновата она или нет. Но на целый год она забыла о своих пропавших детях, даже не пытаясь их отыскать. И совсем не расстроилась, когда Наташу и Олю нашли мертвыми. За все время следствия не поинтересовалась судьбой останков, не изъявила желания похоронить дочек.
     Кстати, всего у Татьяны было трое детей. Сына она оставила все в том же роддоме несколько лет назад. Так получилось, что у него пока самая завидная судьба: его усыновили хорошие люди. И Олю ведь мать пыталась “забыть” в казенном доме. Выходит, бабушка виновата, что забрала и выходила? А у Наташи, значит, и шансов на жизнь никаких не оставалось...
     И еще. Глупость, конечно, но мне бросилось в глаза, что у Татьяны Ершовой в паспорте графа “дети” не заполнена. Как будто и не было у нее никогда никаких детей. Или не должно было быть.
     Что это — простая ошибка паспортистки? Или страшное пророчество?
    



Партнеры