Где спал Касьян

И торговал мехами будущий маршал

10 сентября 2002 в 00:00, просмотров: 1049
  Здания слева и справа от Варварки выглядят так, будто стоят на разных улицах. Палаты и церкви тянутся вереницей с одной стороны. Торговые и доходные дома — с другой. Была еще одна особенность, утраченная в годы “сталинской реконструкции”. Под нечетными номерами насчитывалось 15 владений. Под четными — 42! Теперь их втрое меньше. Почему? Сломали массу зданий, когда строили “Россию”.
 
   
     Среди 15 владений значатся Средние торговые ряды, не утратившие масштаба и в XXI веке. О них стало известно, после того как московские купцы соорудили на Красной площади белокаменный дворец, служивший Меркурию. “Если и уступают Средние ряды по красоте и изяществу зданию Верхних торговых рядов, то это объясняется техническими затруднениями при их сооружении, так как уклон от Никольской улицы к Варварке разнится на 10 аршин. Кроме того, помещения в этих рядах приспособлены преимущественно к оптовой торговле” — так констатировал “Спутник москвича” 1894 года.
     Не рискуя выдать военную тайну, процитирую из давнего справочника еще несколько строк, чтобы дать представление о некогда замечательном торговом доме. Военное ведомство завладело им после революции и не возвращает городу.
     “Вокруг всего владения, выходящего на Ильинку, Варварку и Хрустальный ряд, идет главный корпус: внутри же во дворе расположены параллельно две пары отдельных корпусов, под проездами их имеются подземные проезды. Все пространство, занятое Средними рядами, простирается до 4000 квадратных сажен, самые же здания занимают до 2200 сажен. По 1 января 1894 года стоимость сооружения определялась в 2851549 рублей, акционерный капитал “Общества Средних рядов”. Стоимость земли под рядами 5000000 рублей”.
     Как видим, земля ценилась почти вдвое дороже строений. Перемножив квадратные сажени и этажи, получим десятки тысяч квадратных метров бывших магазинов и складов, занятых Министерством обороны под не самые важные службы. О чем свидетельствует требование, вывешенное на двери подъезда 9: всем входящим предъявлять часовому приглашение на свадьбу. Еще не родился литератор, который опишет, как сделал это Чехов, московскую свадьбу, что играют ныне в стенах магазинов с фасадом на Красную площадь. Военные довели “храм Меркурия” до ручки. Надежду на будущее не вселяет вывеска, что здание — федеральное и относится к Управлению делами Администрации Президента. Оно намерено превратить Средние ряды в нечто превосходящее Гостиный двор под стеклянной крышей, появившийся стараниями Лужкова. Но пока кроме намерений новаций нет. Думаю, ничего нам не светит, потому что руки администрации заняты другим. Да и не царское дело — торговать. Можно ли представить себе, чтобы администрация президента США, на которую наша оглядывается, как на старшего брата, занялась бы обновлением купеческого заведения ради извлечения дохода?
     На Варварке, в углу каменного овала Гостиного двора, за колоннадой прячется былое торговое помещение номер 80/81. Некогда оно принадлежало богатому меховщику Михаилу Артемьевичу Пилихину, жившему у Тверской. Там у него была и квартира, и мастерская, и магазин. А в Гостином дворе, на самом бойком месте, находился другой магазин “Меховые товары”. В нем служил молодой приказчик Егор Жуков, деревенский родственник хозяина, живший семь лет в квартире дяди-меховщика. У него с детства прошел курс скорняжных наук. В мемуарах маршала Жукова жизнь в Москве у дяди описывается в красках, взятых с мольберта, послужившего Чехову для портрета Ваньки Жукова, писавшего на деревню дедушке.
     “Вдруг кто-то дал мне здоровую оплеуху. Я оглянулся — о, ужас, — хозяин” — такой удар судьбы, судя по “Воспоминаниям и размышлениям”, испытал якобы, подобно бедному Ваньке, будущий маршал и четырежды Герой Советского Союза. (Однако, как рассказывал мне младший сын Пилихина, двоюродный брат Георгия Константиновича, эта “здоровая оплеуха” — явно художественный вымысел литературного помощника мемуариста. Никто бедного родственника не бил, ни в чем Егор не нуждался, ел за одним столом с братьями, дядей и добрейшей души набожной тетей, спал рядом с братьями, учился по вечерам на общеобразовательных курсах. Перед уходом в армию сфотографировался с родней в модном костюме. Снимок тот я держал в руках.) Егор ушел воевать с германцами с солдатским ранцем за плечами, куда судьба вложила ему маршальский жезл.
     На помещение номер 80/81 я обращал внимание мэра Москвы. После чего по его поручению неоднократно звонили мне исполнители, намеревавшиеся на Гостином дворе установить мемориальную доску в честь героя, спасшего в 1941 году Москву. Но так и не сподобились. Не поздно это сделать сейчас. Поэтому напоминаю о магазине “Меховые товары”, где чуть было не состоялась карьера скорняка Егора Жукова.
     На Варварке в одну линию со Средними рядами и Гостиным двором тянутся бывшие доходные дома, 5 и 7, Купеческого и Варваринского обществ. Они сдавали их в аренду. Так, к примеру, в доме Варваринского акционерного общества помещались гостиница “Староварваринская”, меблированные комнаты “Варваринское подворье”, конторы и магазины. К слову сказать, улица с давних времен славилась питейными заведениями. В прозе о них помянул Лев Толстой в “Войне и мире”. Попала Варварка в стихи, ставшие словами некогда популярных, ныне забытых песен:
     “Как на улице Варваринской спит Касьян, мужик камаринский...”
     “Шел я улицей Варваркой со знакомою кухаркой…”
     За зданиями Купеческого и Варваринского обществ возвышается дом 9 с литерами “ТМ” над парадным входом. Они значат “Тверская мануфактура”. Дом принадлежал до 1917 года Михаилу Абрамовичу и Ивану Абрамовичу Морозовым. То была одна из ветвей раскидистого купеческого древа, пустившего глубокие корни в Москве. Одну эту ветвь по имени деда и отца звали в Москве Абрамовичами. Построенная в модном у московских купцов стиле эклектики контора семейной фирмы не только управляла Тверской мануфактурой, приносившей большой доход. В этом доме помещался в сущности банк, щедро оплачивавший современное искусство начала ХХ века как отечественной, так и парижской школы. Братья Морозовы, Михаил и Иван, считали коммерцию средством для приумножения художественных коллекций.
     Старший брат Михаил Морозов прожил всего 33 года. Перед неожиданной смертью его портрет написал Валентин Серов. Живопись дополняют слова Сергея Дягилева: “М.А.Морозов был чрезвычайно колоритной характерной фигурой, во всем его облике было что-то своеобразное и вместе с тем неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной. Но выразительной и заметной…”
 
    Михаил в юности слышать не хотел о семейном деле. Окончив Московский университет, остался на кафедре, преподавал историю. Но им завладела другая страсть — к искусству. В 21 год, совершеннолетним, студент, живший на 75 рублей в месяц, получил колоссальное наследство. Он купил особняк на Смоленском бульваре (в советской Москве — райком партии, ныне — некий банк). И превратил его в картинную галерею. В его стенах Москва увидела впервые картины Гогена, Ван Гога и Боннара. Искусством братья-меценаты не ограничились. Морозовские миллионы текли в городские приюты и больницы, Московскую консерваторию и Строгановское училище. Известный в народе по репризе Аркадия Райкина Греческий зал отделан в музее на Волхонке на деньги Михаила, оказавшего большое влияние на брата Ивана и других московских коллекционеров.
     Ивану Морозову судьба отпустила больший срок жизни. Из Твери в Москву он перебрался в 30 лет, где подружился с Валентином Серовым, вошел в круг знаменитых художников и собирателей. Купец быстро стал среди них “одним из крупнейших русских коллекционеров”, как пишут о нем. Современники видели в этом купце фигуру, равную основателю Третьяковской галереи. Русскую живопись Иван Морозов начал покупать с картины Левитана, она стала первой в числе 303 картин отечественных художников. Картин современной французской живописи спустя несколько лет после начала собирательства в коллекции Ивана Морозова насчитывалось 250. Их он покупал в Париже, там его, кроме картин, ничего не интересовало. Ходил не к красавицам, а на выставки, в галереи, мастерские. Пропадал там часами. Увозил в Москву шедевры, заполняя ими стены большого дома. Для картин купил по примеру брата особняк на Пречистенке. (В нем теперь Российская академия художеств.)
     В доме Морозов устроил комнату-сейф. Стены и своды выложили в ней из огнеупорного кирпича. Стальная дверь запиралась на шесть замков с секретами. Открыть ее мог только хозяин, зная, в какой последовательности замки поддаются ключам. Картины без рам в экстренном случае можно было упрятать в стальной сундук высотой полтора метра и длиной три метра. (Здесь, в “стальной комнате”, в советской Москве хранились рукописи Льва Толстого, куда каждый мог прийти как в библиотеку. Там я держал в руках школьное сочинение автора “Войны и мира”.) Замки с секретами не помогли Ивану Морозову. Пришлось ему отдать ключи новой власти, национализировавшей картины и все прочее в 1918 году. Великий меценат эмигрировал во Францию, где жизнь его догорела за три года.
     На другой стороне Варварки, у палат бояр Романовых, выделялся большой помпезный дом “Товарищества Викулы Морозова и сыновей”. Тверскому купцу Викуле Морозову бог послал пять сынов. У Викуловичей страсть к собирательству захватила одного — Алексея. В детстве он огорчал родню неспособностью к учению. Даже реальное училище не осилил. Ходил с охотой на лекции по истории и географии в Московский университет. Профессоров приглашал на дом. Долго ему пришлось заниматься коммерцией, возглавлять товарищество. Наконец в 43 года, передав дело брату, он всецело отдался страсти. Картин не покупал. Собирал отечественное прикладное искусство: фарфор, миниатюры, лубочные картинки, гравюры и литографии-портреты, изделия из хрусталя, стекла, серебра. А еще покупал старинные табакерки, резные деревянные игрушки, ткани, вышивки, иконы. Все это входило в круг интересов одного коллекционера. Морозовские собрания фарфора и гравюр считались лучшими в России.
     Обретенные сокровища Морозов хранил в просторном доме во Введенском (ныне Подсосенском) переулке, 21. Кабинет украшали картины, написанные Врубелем на тему “Фауста” Гете. Этот дом-музей приглянулся анархистам-латышам, захватившим его весной 1918 года. За месяц революционеры разворовали все до одной табакерки, все ткани, перебили много фарфора, поломали мебель. Гравюры вытряхивали из папок на пол. Искали в них нечто более существенное…
     Все, что осталось, национализировали большевики, открыв в доме музей старины. Спустя несколько лет особняк понадобился новой власти для утилитарных целей. Музей закрыли в 1929 году, когда начали крушить все подряд в старой Москве. Коллекции раздали музеям. Фарфор, 2459 предметов, попал в Кусково, дворец-музей. Там можно увидеть, на что тратил миллионы Алексей Морозов. По примеру родственника он не уехал за границу, умер в Москве, пережив свой расчлененный музей.
     Все дома на Варварке принадлежали фамилиям богатейших купцов и фабрикантов — Перловым, Расторгуевым, Армандам. Ни один аристократ владений здесь не сохранил, за исключением Романовых, в чьих палатах открылся музей царской фамилии. (О нем шла речь в предыдущем очерке.) В доме на Варварке, 26, помещалось товарищество русско-американской резиновой мануфактуры “Треугольник”, промышлявшее товаром, в начале ХХ века крайне необходимым, — галошами. Оно соседствовало под одной крышей с “Сибирским подворьем”, с одной из многих гостиниц Китай-города, где теперь одна “Россия”. Ради нее безжалостно сломали почти все другие строения.
     Чуть было не разделил их участь четырехэтажный дом, предназначенный под снос. Каменная коробка всем казалась рядовой постройкой. Таких много появилось в московских дворах после “великих реформ”. Тогда средневековые палаты надстраивались, проемы растесывались и преображались в обычные двери и окна. Только один человек в Москве знал, что в толще четырехэтажного дома на Варварке скрываются палаты Старого Английского двора. Этим знатоком был Петр Дмитриевич Барановский. Задолго до Европы, в 1920 году, он обосновал идею музея под открытым небом. И реализовал ее в селе Коломенском, куда перевез домик Петра, другие постройки. Ему непременно поставят монумент перед одним из спасенных им памятников. Этот один человек играл роль, какую сегодня исполняет Главное управление по охране исторического наследия, рискуя при этом головой. Его судили и сослали в лагерь. Сибирские морозы не остудили горячую голову. (Мне рассказывал Владимир Яковлевич Либсон, руководивший реставрационной мастерской, что Барановский среди ночи звонил ему домой и вместо приветствия заводил разговор словами: “Гибнет русская культура!”.) Он не дал разрушить Андроников монастырь, нашел место, где захоронен Андрей Рублев. Барановский убедил “отца города” Владимира Промыслова, склонного, по его выражению, “подломать” чуть ли не всю старую Москву, не делать этого на Варварке. Поэтому сегодня там белеют палаты Старого Английского двора.
     Палаты пожаловал англичанам Иван Грозный, когда начались сношения с далекой Англией. В них побывала во время визита в Москву Елизавета II и увидела, как жили здесь ее соотечественники, основавшие вблизи Кремля “Московскую компанию”. Это может увидеть каждый, кто войдет под своды музея на Варварке.
     Сегодня четную сторону улицы заполняют две палаты-музеи и четыре церкви — Варвары, Максима Блаженного, Покрова Богородицы и Георгия. Последняя в отличие от других Георгиевских в Москве имела несколько дополняющих названий — “на Псковской горе”, “у Старых тюрем”, “что на пяти углах”. Маленький храм с пятью главами появился на месте более древнего — времен Ивана Грозного в середине XVII века. Колокольня и трапезная моложе на два века. Псковской горой эта часть холма стала называться после того, как Василий III переселил из непокорного Пскова знатных людей. Вблизи храма находился государев тюремный двор, проще говоря, тюрьма. Углов также поубавилось. Я застал Псковский переулок, исчезнувший в пору строительства “России”. Тогда зашел в опустевший дом и сорвал с двери на память пожелтевший листок со списком жильцов коммунальной квартиры. Против каждой фамилии значилась цифра, обозначавшая количество звонков, закрепленных за каждой комнатой. Все жильцы их слушали и про себя считали, кому идти открывать дверь в общей прихожей. Надо ли говорить, с какой радостью покидали они Псковский переулок и другие “углы”, переезжая в отдельные квартиры домов, казавшихся им тогда не “хрущобами”, а предвестниками грядущего коммунизма, обещанного Хрущевым в 1980 году.
     Напротив Георгия на взгорке сохранился на Варварке, 15, обезображенный храм Рождества Иоанна Предтечи. Его по приделу называли “Климента Папы Римского у Варварских ворот”. И это небольшой посадский храм, каких бесчисленное множество было в Москве. У него сломали главу, колокольню, ворота и ограду, стесали украшения фасада. И превратили в утилитарную постройку, где помещались последовательно детский сад, контора, жилой дом, склад. Собираются церковь возродить, как те, что стоят на другой стороне улицы. Она заканчивается домами, пережившими “социалистические преобразования”. Последний изданный в СССР путеводитель по Москве высказался на их счет так: “Два здания, завершающие улицу, никак не причислишь к художественным памятникам”. Но и о них есть что сказать. Дом на Варварке, 14, попал в историю. 25 марта 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву Ленин дал команду Центральной реквизионной комиссии: “Предлагаю принять особенно энергичные меры для ускорения очистки помещений на Варварке, дом страхового общества “Якорь”. А на моей памяти выздоровевший Ельцин, начавший избирательную кампанию, заехал сюда в открывшееся “Русское бистро”. Там Президента России накормили пирожками, кулек с которыми он увез после оплаты в кассе. (А я, пока Ельцина угощали, коротал время у кофеварки с человеком в штатском, оказавшимся главным охранником, которому предстояло стать вскоре автором скандальных мемуаров.) Память о том событии никак не эксплуатируется заведением, запустившим к себе обменный пункт. Из чего явствует, что отечественная затея не стала конкурентом придумке канадцев, набросивших мелкоячеистую сеть на земной шар включая Россию.
    


    Партнеры