Хрясь по князю!

У потомков русских дворян нет прав даже на графские развалины

16 сентября 2002 в 00:00, просмотров: 1528
  “Тварь я дрожащая или право имею?” Этим вопросом задавался не один Родион Раскольников.
     В 1997 году его решала для себя семья украинского инженера Мещерского. Впрочем, к тому времени глава семейства — Евгений Алексеевич — уже осознал, что он не простой инженер. И с Украиной его в общем-то ничего, кроме хронического отсутствия денег и работы, не связывает. Поскольку перспектив в родном Николаеве у Мещерских не было никаких, то решили они перебираться в более благополучную и сытую Россию. И не просто в Россию. А в свое родовое поместье — Алабино, что в 40 минутах езды от Москвы на электричке. Ведь как я уже сказала, Евгений Алексеевич Мещерский был не простым человеком. Он был потомственным князем.

    
     Как эта мысль могла прийти в голову человеку, большую часть жизни прожившему в стране, которой уже нет на карте, я до сих пор понять не могу. Но в один прекрасный момент Мещерский решил, что пора уже восторжествовать справедливости. Хватит! Натерпелись! 80 с лишним лет жили в грязи — теперь пора примерить на себя княжескую жизнь со всеми ее атрибутами. А главное, с собственным поместьем — барским домом, парком, соседями, учтиво поднимающими шляпу при виде его разбитого “Москвичонка”, и босыми детьми, которым он по праздникам будет раздавать пряники да конфеты.
     Поначалу вид родового поместья несколько смутил наследника. В книгах о Подмосковье знаменитую усадьбу Демидовых-Мещерских расписывали совсем по-другому. Писали чуть ли не о дворце — а тут какая-то развалюха. Четыре щербатых стены без крыши. Ни кола ни двора. Вместо парка — заросшие крапивой лужайки. Вместо оранжерей и питомников — убогие, покосившиеся теплицы. Конечно, если поднапрячься, бывшую усадьбу можно было представить во всей ее красе и величии. Но чтобы заново тут жить, воображения все ж таки не хватало. В барском доме не было не только крыши, но также окон, дверей, лестниц... Не говоря уже о мебели и прочей домашней утвари...
     А вот приусадебные флигели, в которых во времена прежних владельцев обитала прислуга, сохранились лучше. В один из них — тот, что ближе к лесу, и решили вселиться Мещерские. Тогда они еще не подозревали, что своим вторжением нарушили права другого российского гражданина — Рыбакова Леонида Алексеевича, прописанного на этой площади еще с 1973 года.

Вернуть нельзя конфисковать

     Возможно, проблема реституции в России уже давно была бы решена, если бы не такие вот Леониды Алексеевичи. Потому что теоретически вернуть недвижимость потомкам ее бывших владельцев можно. Но в таком случае совершенно непонятно, что делать с владельцами нынешними. Выкинуть их со всеми шмотками и имуществом на улицу? Но чем тогда новые хозяева будут отличаться от тех, кто пришел в эти дома в далеком 1917 году?..
     Кроме того, почти ни у кого из наследников нет денег, чтобы восстановить полученное имущество. Да что там восстановить! Только на вывоз мусора и поддержание элементарного порядка нужны десятки тысяч рублей. А откуда, скажите на милость, их возьмут семья безработного инженера Мещерского и сотни других, похожих на него правдоискателей? В общем, государство от решения проблемы реституции пока отмахивается как черт от ладана. То есть все признают, что коммунисты были глубоко неправы, но исправлять исторические ошибки никто не хочет. В Госдуме пилотный проект Закона “О возврате имущества, отчужденного во внесудебном порядке после февраля 1917 года” был завален на первом же обсуждении. Больше всех негодовали, разумеется, коммунисты. Раскол общества и новая гражданская война — вот что, по их мнению, ждет Россию в случае, если имущество на самом деле начнут возвращать. “Это будет Содом и Гоморра!” — громогласно заявил один из узнаваемых коммунистических лидеров. Более вменяемые депутаты выражались корректнее, но в целом тоже были против. Уж слишком сложный клубок причинно-следственных связей пришлось бы распутывать в случае принятия такого закона. Но наследники не унывают. Московские и областные суды завалены вчиненными ими исками. Закона о реституции в России нет. Зато есть новая Конституция 1993 года принятия, которая гарантирует гражданам и право частной собственности, и право наследования. Кроме того, она отменяет все противоречащие ей акты и постановления, которые ранее действовали на территории Российской Федерации. А значит, акты “об отчуждении имущества” тоже потеряли свою законную силу. А значит, все конфискованные в 1917 году дома и усадьбы снова принадлежат бывшим владельцам. Точнее, наследующим им внукам и правнукам. Берите и пользуйтесь...
     Именно из этой логики и исходил князь Евгений Алексеевич Мещерский, когда вселялся в родовое гнездо своих предков. О Рыбакове Леониде Алексеевиче он, наверное, вообще не думал. А если и думал, то исключительно как о классовом враге. Впрочем, у самого Леонида Алексеевича на этот счет имеется собственное мнение.

Отцы и дети

     — Впервые о князе Мещерском я узнал зимой 1997 года. В то время я готовил флигель к капитальному ремонту. Он был весь вычищен и закрыт, и я лишь иногда заходил посмотреть, все ли там в порядке. И вот как-то раз иду мимо, смотрю, а в окне свет горит. Думаю: что за чертовщина? Зашел. Сидит мужичонка, а рядом с ним огромная черная собака. “Здрасте, — говорю, — вы, извините, кто будете?” — “Я, — отвечает, — князь Мещерский. А тебе кто позволил зайти в мой дом?!” Тут я паспорт с пропиской вынул и пригрозил милицию вызвать. Мужичонка испугался, стал рассказывать, что никакой он не Мещерский. Что князя встретил на остановке, и тот его попросил посторожить вновь обретенное имущество: “Не выгоняйте меня, пожалуйста! Мне идти некуда!” Ну, я и сжалился над ним.
     На Новый год я уехал в Нижний Новгород. А когда вернулся, то вместо флигеля обнаружил пепелище. То есть стены выстояли, а вот внутренности сгорели. И княжеский “охранник” исчез...
     Тогда Рыбаков отнесся к происходящему как к историческому анекдоту. За многие годы, проведенные в усадьбе, он уже привык к тому, что здесь спокойно жить невозможно. Правда, прежде все больше экскурсанты приезжали да комиссии разные. А теперь вот “наследники” объявились. В 1997 году в Санкт-Петербурге похоронили последнего русского царя. О дворянах и их потомках без устали писали целый год все российские СМИ. Это тоже могло подтолкнуть буйную фантазию Мещерских...
     — Я, в общем-то, совсем не против того, что он князь. По сведениям Генпрокуратуры, потомков Мещерских в России 18 тысяч человек. Но я в своей жизни знал только одну настоящую Мещерскую — Екатерину Александровну...
     Екатерину Александровну Мещерскую, или Китти, как ее звали домашние, знал не только Рыбаков. Белла Ахмадулина гордилась знакомством с нею и называла ее “Великой женщиной”. Именно так, с большой буквы. “Великая женщина” и очень скромный человек, Китти Мещерская родилась в алабинской усадьбе за 13 лет до революции и навсегда сохранила воспоминания о том, каким был этот дом. С крышей, статуями, майоликовыми печами... Ее вместе с матерью выкинули оттуда лишь в 1918 году. Она 13 раз была арестована, много лет провела в тюрьме и в изгнании. Знала несколько иностранных языков, прекрасно пела, рисовала. В зрелом возрасте стала литератором. Последняя ее книга “Китти: мемуарная проза княжны Мещерской” вышла в свет уже после ее смерти в 1995 году. А до этого Екатерина Александровна снова и снова возвращалась в Петровское. Бродила по запущенному саду, подолгу стояла, прислонившись спиной к высоченной многовековой липе, и о чем-то думала, вспоминала... В один из таких моментов Рыбаков рискнул обратиться к ней с каким-то ничего не значащим вопросом. Они подружились.
     — Все, что я знаю об этой усадьбе, я знаю с ее слов, — сообщил мне Леонид Алексеевич, предлагая присесть под той самой, Киттиной, липой. — У княжны была прекрасная память. Но из всех своих родственников она вспоминала только 90-летнюю княжну Вету, жившую в США... Ни о каком Евгении Алексеевиче Мещерском с Украины она мне никогда не говорила.
     Евгений Алексеевич тоже предпочитал не говорить, а действовать. Через два месяца после пожара он появился в Алабине снова. А ближе к весне перевез туда и всю свою семью. Жена, княгиня Люба, начала налаживать хозяйство, дети были оформлены в школу. Прописанному во флигеле на самых что ни на есть законных основаниях Рыбакову ничего не оставалось делать, как подавать в суд.

Магнат в обвисших трениках

     — Вы не князя ли Мещерского ищете? — откуда-то из-за кустов выглянула симпатичная румяная тетка. Поскольку мы действительно искали князя, то отнекиваться не стали.
     — Ну вот, если найдете, спросите, когда он свалку уберет. Накидал здесь всякого барахла и уехал. А нам теперь мучиться...
     — А вы, извините, кто будете?
     — Ну не холопка же его! Соседка.
     Поначалу соседи отнеслись к возвращению князя Мещерского во владения своего предка с пониманием. Впрочем, за князя они его как раз и не считали. Просто думали: несчастный человек. Намыкался там, на Украине, с тремя детьми и престарелым отцом. А здесь хоть сыты-одеты будут, да и работу в Подмосковье найти нетрудно. Можно коттеджи строить, можно дороги ремонтировать, торговать опять-таки. Почти всю мебель, что появилась во флигеле у Мещерских, принесли соседи. И на огороде тоже помогали: одной-то княгине тяжело было со всем хозяйством управиться.
     Однако Евгений Алексеевич не хотел быть в глазах окружающих горемыкой-беженцем. Он хотел, чтобы все признавали его особый статус и относились к нему с должным уважением.
     — Он хороший человек, — в один голос уверяли меня соседи, — вот только слишком увлекся своей родословной. Да и от действительности несколько далек. Мы ему говорим: “Евгений Алексеевич, нет в России никаких князей”. А он: “А я тогда кто?” И больница здешняя, мол, его, и лес, и наши дачные участки... Он даже с немцев хотел компенсацию за разрушенный барский дом потребовать. Думал, бомба на него упала. Но ему вовремя рассказали, что усадьбу еще до войны разрушили.
     Мещерский действительно вжился в образ. Даже письма, которые приходили ему из многочисленных судов и прокуратуры, он требовал надписывать не иначе как: “Поселок Алабино, Больничный городок, Дворец князей Мещерских”.
     А судов с 1997 года было множество. Несмотря на то что исход дела с самого начала был предрешен в пользу истца Рыбакова, Мещерские сдаваться не собирались. Решение областного суда князь обжаловал в областной прокуратуре. Потом — в Генеральной. Потом дело снова вернулось в областной суд, уже по кассационной жалобе. В общем, в течение пяти лет князь настаивал на своих правах наследного владельца, называя прописку Рыбакова филькиной грамотой...
     И все эти годы шумиха вокруг Алабина не утихала. Еще бы, такой прецедент! Не каждый день в Россию (пусть даже из Украины) возвращаются на ПМЖ князья, да еще с такими амбициями. Обычно заграничные потомки приезжают просто подышать воздухом предков, поклониться родным могилкам, почувствовать свою связь с Россией и умилиться ей.
     Сюжеты о Мещерских показали все без исключения телевизионные каналы. Судьбу княжеского семейства описали ведущие печатные СМИ. Благо поводов для заметок хватало. Вот к князю приехали добровольные помощники реставраторов. Они будут безвозмездно помогать восстанавливать знаменитую усадьбу. Вот Мещерский открывает во втором уцелевшем флигеле семейный музей. Экспонатов немного — несколько газетных вырезок и фотографий, но все уверены, что это только начало. А вот пожар... Князь настаивает, что музей подожгли его противники — те, кто не хочет возрождения дворянской России и имеет собственные виды на усадьбу.
     — Вы знаете, вокруг всей этой истории очень много непонятного, — сказали “МК” в поселковом совете. — Сам Мещерский говорит одно, соседи — другое. И кто врет — непонятно.
     Соседи, например, уверены, что всех своих врагов князь сам себе и выдумал. Надо же было как-то поддерживать реноме “невольника чести”. И вот во всех интервью он стал рассказывать, что за спиной его судебного оппонента Рыбакова стоят какие-то темные силы — некие газовые магнаты, которые давно хотят отхватить себе эти земли. Мол, именно они и поджог организовали, и все музейные экспонаты предварительно изрезали. А соседи считают, что пожар случился из-за оплошности женщины, которая по согласованию с Мещерским жила в тот момент в “музейном” флигеле. И никаких магнатов тут в помине не было.
     — Мои друзья-магнаты? — рассмеялся мне в лицо сам Рыбаков. — А вы посмотрите на меня хорошенько и скажите: могут ли со мной такие крутые люди водиться?..
     Вытянутые на коленях треники, бесформенная майка... Быть может, конечно, тапочки “от Сержио Росси”, ну да из-за налипшей грязи не видно.
     — Я несколько раз пытался “пристроить” эту усадьбу, — продолжает Рыбаков. — Однажды совершенно случайно познакомился с тогдашним председателем Академии наук Александровым. У РАН в Подмосковье очень много собственности было — тоже бывшие дворцы, поместья. Я предложил Александрову походатайствовать в Наро-Фоминске и забрать под себя нашу усадьбу. Поначалу он вроде не возражал, но как узнал, что местные власти хотят за счет РАН провести здесь полномасштабную реставрацию, сразу отказался.
     Потом, накануне приезда князя, один из флигелей был сдан в аренду какой-то фирме. Но коммерсанты начали выпрашивать у всех деньги на реставрацию, за счет них как-то крутились, а потом исчезли. В общем, договор с ними пришлось расторгнуть. И вот с тех пор — тишина.
     Сейчас в Алабине действительно тишина. Осень. Дачники разъезжаются, местные жители реже выходят за забор. Княжеское семейство, которое обеспечивало вокруг поселка известную шумиху, съехало. Точнее, их выселили. Когда последний из возможных судов подтвердил право Рыбакова проживать по месту своей прописки, приехала милиция и вынесла нехитрый скарб Мещерских на улицу. Куда девался князь, никто в Алабине не знает.

Привет Наполеону

     Между тем деваться ему было некуда. Семья князя по-прежнему живет на родине своих предков, только уже не в фамильном поместье, а на улице Кирова, в съемном помещении. И в отличие от прежних лет, исправно платит за аренду.
     — Но вообще-то я из этой страны хочу уехать, — заявил Евгений Алексеевич на нашем рандеву в “МК”. — Навсегда. Если в России нет законности, то я буду просить политического убежища в Германии и Франции. Моей семье снова устроили 1918 год: выгнали из дома, лишили законно нажитого имущества, детям не в чем ходить в школу... Вот я и сказал своему старшему сыну, у которого еще были какие-то сомнения: “Как ты будешь защищать ЭТУ Родину?!”
     Мещерский уверен, что без него усадьба погибнет. Он мог бы организовать здесь исторический заповедник, открыть музей, установить памятник...
     — Ко мне же приезжали французы из “Общества почитателей Наполеона”. Они готовы были на свои средства установить на территории усадьбы памятник французам, погибшим в войне 1812 года, и заодно оплатить памятник русским. А как они здесь кричали: “Виват, Наполеон!”
     И вот теперь на всех этих планах поставлен жирный крест. Впрочем, может, оно и к лучшему. Крики “Виват, Наполеон!” на развалинах русской дворянской усадьбы мне, например, кажутся не совсем уместными. Не говоря уже о памятнике французским завоевателям. Толерантность, конечно, хорошее качество. Но надо бы и честь знать. Особенно потомку дворянского рода...
     А вселившийся по месту своей прописки Рыбаков собирается здесь просто жить.
     — Я прекрасно понимаю, что в течение ближайших 100, а может быть, и 200 лет денег на реставрацию этой усадьбы у государства не будет, — сказал он мне на прощание. — Главный дом, точнее, то, что от него осталось, как сыпался, так и будет сыпаться. Я, конечно, постараюсь не пускать сюда альпинистов с их крюками. Но не могу гарантировать, что они меня послушают. Ведь я даже не наследный князь...
    



Партнеры