Анна Герм: “В 12 лет я сломала позвоночник!”

23 ноября 2003 в 00:00, просмотров: 447

Известность пришла к актрисе Анне Герм, когда она начала сниматься в сериале “Черный ворон” по трилогии Дмитрия Вересова. Но киноманы помнят, что перед этим в 1997 году она снялась у Карена Шахназарова в картине “День полнолуния”.

Сейчас Аня активно снимается в сериалах, а недавно начала работать в Театре имени Гоголя. Она молода, красива и чертовски обаятельна. Кроме того, она пишет сценарии, а может быть — кто знает? — когда-нибудь соберется с силами, чтобы осуществить свою юношескую мечту — станет режиссером.

Кино

— Аня, как Карен Георгиевич утвердил вас на роль в “Дне полнолуния”?

— Для меня это настоящая загадка. Было лето, я пришла на пробы в сарафанчике, в сандалиях без каблучка, без косметики, с хвостиком. Он посмотрел на меня, мы поговорили, и он сразу сказал: “На грим”. Если б он не отправил меня тогда на грим, то продолжения диалога не последовало бы. Потому что невозможно было представить, как из этой девчонки в сандалиях и с хвостиком получится образ красивой, загадочной женщины. Мало того что героиню искали на 35 лет, а мне было всего 24 года.

— Шахназаров — жесткий режиссер?

— Он очень любит актеров. Я больше не работала в такой группе, где бы режиссер каждую минуту повторял: “Дайте актеру стул. Аня, не голодна ли ты? Не замерзла ли? Ну-ка быстренько накинь на плечи утепление”. Это старая школа режиссеров, которые понимают, что все-таки самое главное на площадке — это актер. И он должен быть сыт и спокоен.

— В сериалах — по-другому?

— Дело не в самих сериалах, а в отношении более молодого поколения режиссеров к актерам. Однажды я снималась в какой-то небольшой роли в одном сериале и очень сильно замерзла на съемках, чуть ли ноги не отморозила. А режиссер сказал мне: “Ну это же ваша работа...”. То есть он считает, что мерзнуть и голодать — моя работа. Я очень удивилась, потому что с таким отношением получается, что актер должен быть одноразовым — снялся в одной картине, отморозил себе ноги, застудил все, что можно, испортил желудок, лег в больницу — и давайте тогда, набирайте новые лица.

— Позволяете себе капризничать на площадке?

— Не вижу смысла. Капризы и скандалы — пустая трата времени. Если уже соглашаешься работать и попадаешь в определенную ситуацию — проблемы нужно решать. Если холодно и никто не может и не хочет тебе ничем помочь — надо просто идти в тепло.

— Я бы просто встал бы и ушел на вашем месте. Или вы просто не можете себе это позволить?

— У меня характер на самом деле горячий, я действительно, если меня очень сильно зацепить, могу встать и уйти. Но обижаться на людей, которые для тебя ничего не значат, — по-моему, странно. Только близкий человек, который для тебя что-то значит, может тебя сильно обидеть. А когда я смотрю на человека и думаю: “Ну ты же мне никем вообще еще не стал, я могу к тебе относиться как к прохожему, который ни с того ни с сего покрыл меня матом и пошел дальше”.

— А личных отношений на площадке вы не допускаете?

— Каким образом? Это похоже на то, как Аллу Борисовну Пугачеву спросили: “Вам курение петь не мешает?” — “Ну конечно, когда я непосредственно пою — это мне мешает”.

— “День полнолуния” — единственный ваш полнометражный фильм?

— Да, это единственная картина. У меня есть еще короткометражка “Чистый понедельник”, где я еще и соавтор сценария, а все остальное — сериалы, телевизионный продукт.

Сериалы

— Считаете себя сериальной актрисой?

— Ну, по сути я такая и есть. “День полнолуния” — это очень хороший фильм, но он не был громким событием в киномире и не имел массового зрителя. И реально, для людей, которые меня узнают, — я сериальная актриса.

— Значит, узнают...

— Первое время, когда я вынуждена была ходить с черными волосами, — узнавали страшно. А сейчас я спокойно могу сидеть в кафе и только иногда замечаю, что кто-то пристально на меня смотрит.

— Приятно?

— Первые мои впечатления: я просто не знала, что с этим делать, потому что узнавали меня в основном по улыбке и преимущественно в магазине или на рынке. Сначала люди вкрадчиво спрашивали: “А не вы ли это там снимаетесь?” А потом уже донимали вопросами о том, чем закончится сериал. И приходилось все время что-то такое придумывать, чтобы не рассказать финал.

— “Черный ворон” — хороший сериал? Как считаете?

— Чаще всего сериал — это рассказ сюжета простым таким языком: камера правильно ездит где надо, где надо — восьмерки, где надо — крупные планы. А кино — это художественный взгляд режиссера на вещи. Конечно, наш “Черный ворон” является иллюстрацией к жизни определенных персонажей — и все. В той же книжке можно сказать, что у моей героини очень много внутренних ощущений, письма к сестре. Но сериал и не предполагает никаких таких приемов, когда подобные вещи передаются с помощью киноязыка. Сериал — это такие спайки: пошла туда — сделала то, заболел — вылечили, спился — развелась, раз любовник, два любовник — жизнь удалась. То есть все равно все как-то примитивизируется, становится проще. Но все-таки “Черный ворон” — это не “мыло”, он профессионально сделан, почти как кино.

— Тяжело было в этом проекте сниматься?

— Вы знаете, за съемки “Черного ворона” я пролила столько слез, сколько не проливала за всю свою жизнь. Потому что у моей героини такая несчастная судьба, и она все время плачет, и плачет, и плачет. И я умоляюще говорила режиссеру: “Ну может быть, не надо сегодня плакать!” Я, например, снималась с Аленой Хмельницкой в “Ундине”, и она тоже жаловалась: “Боже мой! Сцены — одна грустнее другой. Я больше не могу грустить. Я устала, со мной потом случаются смеховые истерики!” Так вот, со мной то же самое происходит. Я не могу столько грустить. Опять с постной миной в кадр! И я заметила, что после съемок, когда в кадре приходится изображать страдание, ты приходишь совершенно подавленным домой, и кажется, что все плохо. А потом я задала себе вопрос: “А у меня-то что плохо?” И сама на него ответила: “Нет, у меня все хорошо”.

Вторая профессия<

— У вас есть и дополнительная профессия в кино — вы пишете сценарии.

— Да, есть сериал “Нож в облаках”, где я один из трех сценаристов. Он шел на телевидении под Новый год, это очень неудачное время. Хотя казалось бы — новогодний эфир. А там была серия по 42 минуты и на эти 42 минуты чуть ли не полчаса рекламы. И это прямо в те дни, когда люди судорожно бегают по магазинам и покупают подарки. Этот сериал написан и снят по роману Виктории Платовой “Ритуал последней брачной ночи”.

— А еще есть свои сценарии?

— Есть. И причем это уже была по счету четвертая сценарная работа. До этого был “Чистый понедельник” — я была соавтором режиссера Марины Мигуновой и сыграла в нем главную роль. Это дипломная короткометражка по Бунину. Потом мы вдвоем написали два полнометражных сценария, но они пока не реализованы. И хотя прошло уже несколько лет, мне кажется, что они не устарели. Иногда, бывает, что-то напишешь, а спустя годы посмотришь: “Какой же детский сад!” А эти работы — как вино, которое настаивается и становится только лучше, и рано или поздно мы их все-таки осуществим.

— Сценарии еще в ГИТИСе писать начали?

— Нет, в 1997 году. Это было как раз тогда, когда я снималась в “Дне полнолуния”.

— С чего вдруг?

— Вдруг? А очень много было времени свободного. И столько его было невыносимо много, что надо было что-то сделать. А писала я хорошо еще с детства — это единственная сильная моя сторона в школе.

— Стихи, наверное, тоже писали?

— Вот стихи не писала — совершенно мне не дано. Писала сочинения, какие-то критические статьи на спектакли.

— Для какой газеты?

— Для себя. В стол. В юности я мечтала быть режиссером и писала много сценарных разработок. Брала какой-нибудь рассказ Чехова и думала, как можно его инсценировать, писала инсценировки. А еще рисовала эскизы к декорациям, к костюмам. То есть у меня был полный пакет проектов.

Студенчество

— В детстве мечтали стать режиссером?

— Не в детстве, в юности. В детстве я мечтала стать балериной. Потом — учителем. Потом я захотела быть художником и даже закончила художественную школу. Ну а после поняла, что буду режиссером, это было твердое решение. И в результате попала в театральную студию и стала... актрисой!

— Довольны своим выбором?

— Иногда — да, а иногда кажется, что я столько всего еще не умею и задаю себе вопросы: “А что я, собственно, делаю в этой профессии?”. Но я не позволяю себе тратить время на такие депрессивные мысли. Если я займусь не своим делом — жизнь сама мне на это укажет. Пока все складывается очень даже хорошо. А то, что у Шэрон Стоун по определению складывается лучше — этому завидовать я не хочу.

— Тяжело было уехать из своего родного Питера?

— Однажды в жизни я уже уехала из Питера в Москву. Расстояние всего ничего — 800 км, ехать одну ночь. Но отрыв от своих корней, от близких людей дался тяжело. Вот, казалось бы, можно сесть в поезд, проспать одну ночь — и ты дома. А вот некогда! Скучаю страшно.

— А почему из Питера в Москву решили рвануть?

— Я ничего не решала, все было решено за меня. Не знаю, как сейчас, но раньше актеры и актрисы могли поступать в театральный только до 23 лет и поступали одновременно во все вузы — пять институтов в Москве и в Питере, а некоторые уезжали даже в Ярославль и Саратов. И я не была исключением. А приняли меня только в ГИТИС. Причем звали сразу на два курса — к Захарову и к Гончарову. Мне, кстати, педагоги предлагали закончить и режиссерское направление тоже, но мне было не до этого.

— Личная жизнь?

— Просто нужно было как-то выживать. Тогда было тяжело, инфляция, нужно было бегать подрабатывать все время — то на озвучке, то чего-нибудь вымыть, подтереть. У нас ребята в перерывах между репетициями дипломных спектаклей валялись за кулисами прямо на полу — спали.

— И вы тоже?

— Я — нет. Это все больше мальчики, многие из которых работали сторожами. А девчонки — они так, по хозяйству все больше.

— Жили в общаге?

— Очень немного. Ну не могу жить в одной комнате с чужими людьми. Я все время что-то снимала. То комнату у бабушки, потом квартиру — на старших курсах больше было времени работать. Я преподавала технику речи в частной студии, озвучивала, дублировала фильмы.

Реклама

— Вы не только в сериалах снимаетесь, но и в клипах появляетесь иногда. Не брезгуете?

— Во всяком случае, в рекламе я пока не снимаюсь.

— Предлагали?

— Конечно! Еще как! Меня реклама любит. Ну не меня, конечно, а мое лицо. А клипы музыкальные — я сама люблю смотреть. Поэтому с чего бы мне отказываться в них сниматься? На самом деле я даже рекламировать готова, но только что-нибудь такое... Чтобы мне самой пришлось по душе. Но пока ничего такого не предлагали.

— А что предлагали?

— Однажды, когда я только-только снялась в “Дне полнолуния”, мне позвонили и предложили рекламу... туалетной бумаги.

Здоровье

— В детстве у вас были большие проблемы со здоровьем...

— У меня был компрессионный перелом позвоночника. Я занималась горными лыжами, в 12 лет упала и получила эту травму. Врачи пророчили мне инвалидную коляску, но моя героическая мама вытащила меня из этого кошмара. Сколько помню свое детство — это бесконечные походы, поездки к каким-то профессорам, какая-то куча рентгеновских снимков... Потом меня много лет подряд преследовала жуткая боль, и не только в спине — были очень сильные головные боли. И я помню, что каждый день с ней засыпала и просыпалась, а спустя годы я поняла, что эта боль многому меня научила. Потому что ходить и с утра до вечера рассказывать всем, как тебе больно, — глупо. Мне пришлось научиться сдерживать себя и вести себя так же, как все. Это настолько воспитывает волю, и когда сейчас меня все это покинуло — я самый счастливый человек.

— Не страшно было снова встать на лыжи?

— У меня был страх падения — я боялась лыж, велосипедов, всего. Но как только я встала на лыжи, то с удивлением поняла, что навыки никуда не деваются. Сейчас я очень люблю горные лыжи!

Семья

— Вы из Петербурга. У вас бабушка, наверное, блокадница?

— Да. Она рассказывала одну историю, мне кажется, что это был бы очень красивый кадр. Однажды в один блокадный год она вырастила на подоконнике огурчик. Ну то есть посадила семечко, и сначала веточка появилась, усики, а потом — два маленьких огурчика. Блокада. На подоконнике растут два маленьких огурчика. И человек, который ест этот хлеб из опилок, смотрит на них и не может съесть — потому что надо ждать, пока они вырастут.

Бабушка была рукодельницей. В блокаду она умудрялась подзарабатывать на вышивке. Я спрашивала: “А что, бабуля, ты вышивала?” — “Ну вот принесут мне женскую сорочку, и нужно розочки вышить”. Это значит, кому-то в блокадном Ленинграде нужны были розочки на сорочках! Вы себе такое можете представить?



    Партнеры