Диалектика от Геращенко

1 октября 2006 в 00:00, просмотров: 242

Четырежды войти в одну реку можно, когда река – извилистая. Четырежды председатель Центрального банка страны рассказывает о ключевых моментах своей карьеры Николаю Кротову и Олегу Никульшину

Как вы считаете, история учит чему-то или нет?

Жизнь – вещь нескончаемая, всегда есть свои нюансы. Полностью события, как правило, не повторяются. Но историю знать не только интересно, но и полезно. Взять хотя бы нашу родную историю на переломе 80–90-х годов. Я считаю, что она интересная, о ней нужно очень много писать, причем как сразу, в мемуарном духе, так и впоследствии, с более глубоким анализом. Там же было очень много, на мой взгляд, и ошибочных, и скоропалительных решений.

При этом важно, чтобы история была правдивой. Она, конечно, может быть субъективной, но обязательно – без лжи! Я всегда исходил из одного принципа: не ври. Не хочешь говорить правду – лучше промолчи, но не ври – кончится плохо! Это относится как к истории, так и в целом к жизни.

Вы ощущаете себя человеком, который делает историю? Или вас к действию подталкивают обстоятельства?

Не могу сказать, что я все время плыл по воле волн. Тут даже не в каких-то серьезных решениях дело, а в самых обычных жизненных ситуациях. Взять хотя бы случай, когда меня направили в ФРГ в Ost-West Handelsbank. Мне предложили поехать туда председателем правления, я отказывался – ведь по-немецки тогда пять слов знал. Мне сказали: «Будешь учить». На мои отговорки, что семья не поедет, заявили: «Тогда поедешь один», – мол, мне верят, а семья пусть на каникулы приезжает.

В общем, принял решение и поехал. А ведь мог не согласиться, сослаться на обстоятельства.

Так же примерно было, когда меня направляли в Московский народный банк в Сингапуре. Вызвали как-то и говорят: «Поедешь в Сингапур!»

Я говорю: «Не поеду, отвечает за Сингапур лондонский Московский народный банк, вот пусть из него кто-нибудь и едет». Вопрос с семьей тут уже гораздо острее стоял. Одно дело купить билет на поезд в Германию, а тут самолетом до Сингапура! Денег на такие поездки не хватит. Вызвал меня тогда завотделом ЦК, говорит: «Мы вас просим!» В общем, пришлось поехать. Да и карьерному росту это не помешало. В Сингапуре тогда предыдущий управляющий такую кредитную политику проводил, что ему за это срок дали. Долго мы потом по судам разных стран ходили, возвращая выданные при нем кредиты.

Каким было становление вашей карьеры?

После окончания Московского финансового института я попал в Управление иностранных операций (УИНО) Госбанка СССР. Из нашей группы туда пришли практически все москвичи. Было 4 парнишки, включая и меня. Я пришел в отдел расчетов по экспорту – тогда активно развивалась внешняя торговля. Время шло, те, с кем вместе я пришел, как-то двигаются по служебной лестнице, а я как сидел, свои рамбурсы проверяя, так и сижу. Хотя со временем и стал получать третий по размеру оклад в отделе – после начальника и его зама. Но это больше из-за того, что народ расходился в связи с различными реорганизациями. Кто ушел в ГУ, кто во Внешторгбанк. В общем, все двигаются по пресловутой карьерной лестнице, а я нет!

Как-то подходит ко мне один товарищ и говорит: «Виктор, хочешь пойти к нам в отдел загранучреждений валютно-экономического управления?» А он у нас вел политзанятия, и французский мы с ним вместе изучали. Я говорю: «Интересно», – хотя и понимаю, что это не самая интересная работа. Но хоть какая-то экономическая работа, анализ деятельности банков и так далее. Но не тут-то было!

Неожиданно в 1962 году мне предложили поехать на стажировку в Лондон. Собирались отправить трех человек, среди которых должен был поехать и управляющий Ялтинским районным отделением Госбанка.

А жена у него была начальником управления продовольственных товаров города. Для поездки нужно было кандидата утверждать в райкоме, давать ему характеристику. Вызвал его тогда секретарь и говорит: «Знаешь, я не советую тебе ехать. Сейчас если выносить твою кандидатуру, столько анонимок на твою жену придет!» Вот он и послушал совета – не поехал.

В общем, появилась вакансия.

В то время председателем Московского народного банка был Дубоносов. Это была весьма значимая фигура – с Косыгиным общался, бывшим в то время заместителем премьера. Однажды прибегает ко мне какая-то девушка и говорит: «Тебя Дубоносов ищет!» Встретились, поговорили. Он мне и говорит: «Знаете, я народ подбираю и хочу, чтобы у них была возможность практику пройти. Как вы относитесь к поездке?» Я отвечаю: «К поездке отношусь положительно, только у меня с языком слабовато – все-таки кредитный факультет заканчивал, а не международный». На этом и разошлись. Позже вызывают меня и говорят: «Вот тебе учительница, будешь учить язык». Так вот я попал на стажировку в Лондон. После возвращения, что бы вы думали, как сидел я на своих рамбурсах, так и продолжал сидеть. Думаю: «Ну зачем нужно было тогда меня посылать? За шесть месяцев как- никак все-таки чему-то научился».

ЖИЛЬЕ И ИПОТЕКА

Говорят, в одну реку нельзя войти дважды. Вы четыре раза входили в одну и ту же реку, становясь главным банкиром страны. В чем секрет такой уникальности?

Это не я уникальный, это река слишком извилистая.

Каждое мое назначение центральным банкиром было достаточно неожиданным для меня.

Первый раз это произошло в 1989 году. Я в то время был первым заместителем председателя правления Внешторгбанка СССР. Кандидатом на должность председателя Госбанка СССР был заместитель председателя Госплана СССР, но его назначение «зарезали» депутаты Верховного Совета СССР.

Когда мне позвонили и сказали, что в субботу будет совещание у Председателя Совета Министров Николая Рыжкова по проблемам денежного обращения, на которое приглашают и меня, я удивился. Обычно я ходил на различные совещания, когда на месте не было председателя Внешторгбанка. Однако выяснилось, что хотят видеть именно меня.

И я поехал к Николаю Викторовичу Гаретовскому, который в то время был председателем Госбанка. С ним у нас были хорошие отношения, так как когда я пять лет «трубил» в сингапурском Московском народном банке, он был завсектором ЦК КПСС, мне часто приходилось бывать у него с отчетами.

Приезжаю, спрашиваю: «Что случилось? Зачем понадобился?» – «Знаешь, – говорит он, – председателя не утвердили, возникла твоя фамилия. На тебя хотят посмотреть».

В то время вопросы денежного обращения были от меня, работавшего во Внешторгбанке, не сказать чтобы уж совсем далеко, но и непосредственно ими не приходилось заниматься. Взял я книжку «Современные Соединенные Штаты Америки», выпущенную Институтом США и Канады, прочитал, как они там живут. По статистике выходило, что большая часть семей в США живет на зарплату, а не доходы от капитала, как часто можно было слышать. В США в то время только 1 процент семей имел более 50 процентов в составе своих доходов доходы от капитала. У 13 процентов семей доходы от капитала составляли 25 процентов в общем объеме доходов. То есть чистых рантье в Америке тогда практически не было. Главным у американцев было жилье. Поэтому именно жилье и ипотека были основными движущими силами развития их экономики.

Вот примерно в этом духе я и высказался на своем «просмотре», что и в СССР нужно развивать этот сектор, заниматься жилищным строительством и кредитованием. Тем более что у нас в то время активно развивалось кооперативное строительство, Промстройбанк давал кредиты на 15 лет под 3 процента при первоначальном взносе 40 процентов. И люди занимали у знакомых, родственников, чтобы набрать эти 40 процентов и вступить в кооператив.

После этого меня позвал заместитель Председателя Совета Министров Леонид Абалкин и сказал: «Есть предложение возглавить тебе Госбанк». Я подумал и решил: а почему бы и нет? Во Внешторгбанке я уже вроде бы вырос. Снова ехать работать за границу уже неинтересно, да и семья бы не захотела. А тут – другой уровень задач. Работая в загранбанках, я постоянно сталкивался с политикой центральных банков других стран, и какое-никакое представление на этот счет имел. В общем, согласился. Это было в августе 1989 года.

Правда, отец мой, Владимир Сергеевич, бывший зампредом Госбанка СССР при Сталине и Хрущеве, узнав, что я дал согласие, ругал меня: «Зачем тебе это надо!»

РЕЖИМ ШОФЕРА

Как закончилось ваше пребывание в Госбанке СССР?

Закончилось оно после августа 1991 года. 19 августа, когда стало известно о ГКЧП, мне позвонил премьер Валентин Павлов, он искал министра финансов Орлова. Валентин Сергеевич попросил, чтобы Минфин и Госбанк послали по системе телеграмму о недопустимости задержек налоговых платежей, которые должны были идти в союзный бюджет. Это был вопрос Минфина, но по просьбе Павлова такая телеграмма Госбанком и Минфином была подготовлена и разослана на места. Вот ее-то мне и припомнили потом после ГКЧП. Премьер российского правительства Силаев подготовил список «неблагонадежных» людей, в котором человек семь было, в том числе министр финансов Владимир Орлов, председатель Внешторгбанка Юрий Московский и я. С этим списком согласился Горбачев, и на соответствующие посты были назначены другие специалисты. Хотя по отношению к председателю Госбанка СССР юридически это было неправомерно. К тому времени был принят уже закон о Госбанке, и снимать, и назначать его председателя мог только Верховный Совет.

Через неделю ко мне подошел депутат Верховного Совета СССР Владиславлев: «Мы тут посовещались, возвращайся обратно, работай». Я вернулся, правда, всего на несколько месяцев. Госбанку СССР тогда оставалось жить совсем недолго, как, впрочем, и самому Советскому Союзу.

Как происходил ваш приход в Центральный банк России?

Меня позвали летом 1992 года. К тому времени там было совсем трудно с кадрами. Республиканский банк был всегда слабее Госбанка СССР с точки зрения методологии, так как ему не приходилось заниматься экономическими вопросами. Кроме того, в этот период много специалистов ушли в коммерческие структуры на высокие зарплаты.

Я тогда поставил условие, что приду со своей командой, так как в Центральном банке России из топ-менеджеров тогда почти никого не было, кто мог работать. Были, по существу, только Тулин и Игнатьев. А остальные ушли. Тулин, кстати, ушел в ЦБ РФ из Госбанка СССР после августа 1991-го. Перед этим пришел посоветоваться:

– Виктор Владимирович, я хочу уйти в Банк России, у союзного Госбанка нет будущего.

Ну что тут скажешь:

– Раз зовут, иди.

К счастью, коллеги из ЦБ РФ к 1992-му не успели серьезно напортачить. Для меня показательным был следующий факт. В то время Банк России и российское правительство обслуживала автобаза ЦК КПСС. Шоферы мне достались от предыдущего председателя Георгия Матюхина. И как-то шофер мне говорит: «Вы знаете, при Георгии Гавриловиче мы так много не работали. Он приезжал в восемь, а в четыре уезжал». Нам же приходилось часто работать допоздна и приезжать тоже рано. Я тогда сказал шоферу: «Что ж, если вам не подходит такой режим, ищите себе другого начальника».

«В КОМАНДУ НЕ ВПИСЫВАЕШЬСЯ»

Говорят, что «черный вторник» стал основной причиной вашего ухода из Центрального банка в 1994 году.

Однажды в апреле 1993 года во время встречи у председателя правительства Черномырдина с премьером Таджикистана, который был тогда в рублевой зоне, помощник приносит записку: «Вас в час дня ждет Ельцин».

Я Черномырдину говорю:

– Ельцин меня вызывает.

Он спрашивает:

– Ты зачем напросился?

– Я не просился, зачем вызывает – не знаю. Может быть, вы, Виктор Степанович, знаете? – отвечаю.

– Ладно, сходишь, потом позвони, – закончил разговор Черномырдин.

Честно говоря, я не знал точно причину предстоящей встречи, но догадывался, что речь может пойти о моей отставке. Незадолго до этого я был в Лондоне на сессии Европейского банка реконструкции и развития. Мэр Лондона произносит речь. Стою, слушаю, народу много. Подходит американец какой-то. Здрасьте-здрасьте. «А вы не были на пресс-конференции Улюкаева? Там вас сильно критиковали. Вы думаете, это просто так? Ваши дни сочтены!» – говорит мне американец. И продолжает, что, встречаясь с Клинтоном на Западном побережье США, Ельцин на замечание министра финансов США Бенсона о том, что основная проблема всех российских реформ – это председатель Центрального банка, в присутствии всей российской делегации сказал не задумываясь: «Вот пройдет референдум, мы этот вопрос решим».

Приехал я к Ельцину. Он принимает:

– Садитесь. Как дела?

– Ничего, нормально.

– Я вот думаю, Виктор Владимирович, тебе уйти в отставку нужно.

– Можно, Борис Николаевич. Только скажите, чем я не устраиваю, что не так делаю?

– Нет, претензий нет. Но вот знаешь, как бывает, – в команду не вписываешься.

– Понимаю, – говорю. – Вы в волейбол играли, я – в баскетбол. Так бывает, что игрок в команду не вписывается. А кому дела-то передавать? – спрашиваю, понимая, что разговор окончен.

Он на меня посмотрел:

– Найдем, – говорит.

Я попросил только внимательно отнестись к кандидатуре преемника, чтобы сотрудники ЦБ его приняли.

– А что делать? – спрашивает Ельцин. – У тебя есть кто-нибудь на примете?

Я отвечаю:

– Есть. Только его вызвать надо, он за границей работает. Грамотный человек, хоть и молодой. Был членом правления Госбанка и во Внешторгбанке работал.

– Можно его вызвать?

– Можно, – говорю, – только когда?

Разговор у нас состоялся 30 апреля, а в то время четыре выходных дня подряд на майские праздники было.

– На второе мая, – предлагает Ельцин.

– Может, третьего лучше, Борис Николаевич?

– Давайте третьего.

– А еще лучше четвертого, все-таки выходные.

Ельцин согласился на четвертое мая.

После встречи с Ельциным позвонил Черномырдин:

– Да, я уже слышал, жалко, конечно. А что в заявлении напишешь?

– Напишу, – отвечаю, – что прошу освободить меня по собственному желанию в связи с желанием омолодить кадры.

Кстати, незадолго до этого разговора был еще один случай. Приехал ко мне заместитель министра финансов Андрей Вавилов. Референдум был уже на носу, нужны были деньги – зарплату бюджетникам выплачивать. Говорит: «Дай денег!» Я предлагаю: «Хорошо, напишите письмо, что Минфин нам до конца квартала их вернет». Центральный банк по закону имел право дать внутриквартальный кредит Минфину. «Тогда мы сегодня зачислим деньги на счет», – завершил разговор я и поехал на обед. Не успел уехать, звонит в машину вице-премьер Шумейко с той же просьбой. Я подтвердил, что деньги будут, если привезут письмо, без письма – не могу! Сижу в ресторане в Камергерском переулке у Школы-студии МХАТ. Вдруг бежит директор ресторана:

– Вас Ельцин вызывает!

– Виктор Владимирович, – говорит, – вот нужно срочно деньги выдать.

Я повторно подтвердил, что деньги будут. После обеда пошел пешком по Кузнецкому обратно в банк. Письмо из Минфина привезли, деньги Центральный банк перечислил. Вечером мне говорят, что Ельцин был в Большом театре, встречался с артистами, они ему жаловались на низкую зарплату и ее задержки. И он их успокоил: «Это все Геращенко! Вот пройдет референдум, мы ему покажем!»

Мой кандидат на должность председателя банка приехал, встретился с Черномырдиным, потом – с Ельциным. Вроде бы понравился. Однако что-то не сложилось, отношение Ельцина ко мне улучшилось, но, как оказалось, ненадолго. Я остался председателем еще на некоторое время – до «черного вторника».

Наверное, последнее возвращение в Центральный банк после кризиса 1998 года было с профессиональной точки зрения самым сложным?

По экономической ситуации 1998 год был, безусловно, сложным, хотя с точки зрения Центрального банка сверхсложных задач не было. Был объявлен мораторий. Какие-то банки он поддержал на время, потому что не нужно было исполнять валютные форвардные контракты. Хотя многие банки и это не спасло. Однако большинство ведущих банкиров быстро сообразили, что нужно срочно создавать новые банки и переводить туда активы.

У меня до сих пор остается вопрос, почему после кризиса вышли именно на меня. Дубинин в это время был в отпуске, его вызвали в субботу-воскресенье 15–16 августа, в понедельник объявили о дефолте. Где и у кого возникла моя кандидатура – не знаю. Мне тогда предложил встретиться руководитель правового управления Администрации Президента Руслан Орехов. Спросил, не соглашусь ли я снова пойти председателем в Центробанк. Я ответил, что прекрасно себя чувствую и в Международном московском банке, где был в то время председателем правления. Кроме того, мне не хотелось работать с тогдашним правительством.

Когда стало известно, что на премьера идет Примаков, мое мнение изменилось, я согласился. На следующий день мне позвонил Евгений Максимович, попросил подъехать в МИД.

– Знаешь, – говорит, – я вчера дал согласие. Слышал, что ты отказываешься. Давай, – говорит, – соглашайся, пожалуйста.

– Я вчера дал согласие, – отвечаю.

– Вот и хорошо.

После назначения поехал к Ельцину. Он, встретив меня, пошутил:

– Что, не могут без нас, стариков?

Я поддакнул:

– Да, не могут.

– Ну и давай, старайся!

ПУТИН ЗАТЫРКАЛСЯ

В чем была причина вашего последнего ухода из ЦБ? Интриги? Политика?

Особых интриг не было. Основное, против чего я выступал, – это создание национального банковского совета. Причем писал всюду и в Думе выступал. Несколько раз говорил с Путиным.

В сентябре 2002 года наступал срок окончания моего председательства в ЦБ – председателя избирают на 4 года. Вот я и попросил, чтобы президенту передали, что я не хотел бы оставаться на второй срок. После большого совещания, кажется, посвященного празднованию 300-летия Санкт-Петербурга, он предложил мне остаться. Спрашивает, мол, что такое, может быть, я хочу куда-то на большую зарплату перейти.

– Нет, – отвечаю, – просто собираюсь уйти.

Перед тем как попрощаться, попросил его предупредить о подписании документов заранее.

– А то меня на работе побьют, – объяснил я.

Позвонил мне президент, только когда документы уже были подписаны.

– Что же вы, Владимир Владимирович, ведь не так договаривались, – говорю.

– Извини, затыркался, – ответил Путин.

В Думу вы пошли из любопытства?

Ко мне пришел Дмитрий Рогозин, а за ним – Сергей Глазьев со словами: «Вот мы создаем партию «Родина» и хотели бы включить в списки Николая Ивановича Рыжкова или вас». Рыжков отказался, он тогда пошел в Совет Федерации. Я подумал, а почему бы не пойти в Думу? Интересный институт, который разрабатывает различного рода экономические законы, в которых есть много недоработанного? И согласился. Это мне показалось интересным. Правда, потом мое мнение несколько изменилось.

В каких отношениях вы были с коммерческими банками?

Знаете, регулирующие и надзорные органы никогда не любят. Но я бы сказал, что у меня отношения с коммерческими банками были нормальные. Они начали создаваться аж в 1988 году. Первые лицензии давали, понимая, что новые секторы экономики не смогут получать необходимые кредиты и нормальное обслуживание в существовавших тогда государственных супербанках. На начальной стадии, конечно, было много непрофессионалов и просто криминальных элементов. Среди банкиров кого только не было – и гинекологи, и дантисты, и еще бог знает кто. Все считали, что раз банк – значит, будут деньги. Не думая об ответственности. К таким, конечно, у нас в ЦБ отношение было соответствующее.

После кризиса 1998 года мы были вынуждены «сдать» ряд банков – отозвать у них лицензии. На этом настаивал Международный валютный фонд и Мировой банк. Некоторые банки, как, например, Межкомбанк, мы отстаивали изо всех сил. Но нас все-таки задавили. Нам сказали, что, пока не будет принят ряд решений, денег от МВФ мы не получим. Правда, от обещанного кредита мы получили крохи.

НЕЛЬЗЯ «ЗАПИКАТЬ»

Естественно, нельзя не спросить о том, как вы пришли в ЮКОС.

В Думе мне оказалось неинтересно. И когда пришло предложение из ЮКОСа, я посчитал, что там может быть поживее, чем в Думе.

И здесь я до конца не знаю, кто принимал решение о моем приглашении, но полагаю, что решающее слово, видимо, было за Ходорковским, все-таки он в тот момент представлял основных акционеров. Тогда место председателя совета было вакантным. Прежде чем принять приглашение, я посоветовался с некоторыми высокопоставленными товарищами из бывших минфиновцев.

Меня спрашивали, согласовывалось ли это решение с администрацией президента. Нет, думаю, что не согласовывалось, по крайней мере ни о каких согласованиях я не знаю. Правда, после моего назначения из многих высоких кабинетов мне звонили и говорили, что, видимо, я иду не туда, куда надо. Я всегда в таких случаях спрашивал: «А куда надо?»

Жизнь в ЮКОСе действительно оказалась более живой по сравнению с Думой. Я полагаю, что если бы даже все быстро устаканилось, в том смысле, что если бы власть пошла на определенного рода соглашение с ЮКОСом и сейчас ЮКОС был бы нормально функционирующей компанией, то здесь было бы не так уж интересно для меня. Я же не нефтяник. Сейчас совсем другие действия происходят. Полномочия совета директоров, естественно, весьма ограниченны. Это наблюдательный совет от акционеров, в обычных условиях он смотрит, чтобы менеджмент не принимал каких-то неправильных решений, связанных, скажем, с приобретением или продажей крупных активов или выпуском акций. Это весьма лимитированная работа.

Первые полгода в компании, пока здесь был реально действовавший менеджмент, я был мало вовлечен в решение каких-то ежедневных проблем. Когда же менеджмент укрылся в Лондоне, то моя жизнь стала поживее, поинтереснее. Менеджеры, которые остались, стали приходить, информировать, советоваться.

От вас часто можно слышать достаточно резкие суждения. Это не мешает вам жить?

Я привык говорить что думаю, и никогда не был тем, кто берет «под козырек»: «Yes, sir!» Правда, иногда это и выходит для меня боком. В определенной степени для целого ряда представителей истеблишмента я был неудобным человеком.

Что же касается моих суждений, то они иногда достаточно долго преследуют меня. Недавно был на приеме в словацком посольстве, там во время фуршета обсуждали приезд Мадонны. И вдруг я слышу, что кто-то говорит: «Да что там Мадонна! Вы бы слышали, что Геращенко на радио «Эхо Москвы» сказал».

Меня, конечно, Алексей Венедиктов немножко подвел. Я пришел после долгого и задушевного разговора с членом совета директоров ЮКОСа академиком Канторовичем, который ругал современную ситуацию в геологоразведке. Действительно, есть у нас Западная Сибирь. Но она еще 10–15 лет будет снабжать нефтью из тех запасов, которые разведаны сегодня. А потом что? Вот в таком настроении я и приехал на радио.

Когда первый раз я на «Эхо Москвы» сказанул лишнее слово, то спросил у Венедиктова:

– А у вас тут, как на телевидении, «запикать» можно?

– Можно! – отвечает он уверенно.

Ну, раз меня уверили, я дальше особо не стеснялся в выражениях. Приехал домой, а жена мне: «Ты что же там такого наговорил?!» Хотел я потом позвонить Венедиктову, сказать, что меня тут к суду привлекают, а его радио хотят закрыть. Но не стал, а то он шутки мог не понять.




Партнеры