Бич

4 февраля 2008 в 19:07, просмотров: 184

                                    БИЧ

 

       Охотниками я и Пушок, мой зять, были сумасшедшими: гончих собак у нас

  развелось штук восемь. При зряплате сантехника прокормить их было                                                     трудновато. 

  К концу зимы все браконьерские запасы мяса закончились и вопрос  встал

  отсутствующим ребром для собачьей похлёбки.  В обеденный перерыв я залез на

  чердак родной школы и набил два пакета голубей. До окончания обеда оставалось

  десять минут и я вспомнил, что меня будет ждать на недавно влившемся в

  заводской фонд доме мастер участка ЖКО Татьяна. Без ложной скромности замечу,

  что среди сантехников заводского ЖКО я был самым красивым. Судите сами:

  «денежных мешков» под глазами, явного свидетельства благосостояния любого

  сантехника, у меня ещё не было, нос ещё не приобрёл профессионального

  лилового цвета, а губы ещё не начали лосниться от постоянного облизывания в

  предвкушении выпивки и, самое главное, - я был разведён. Татьяна тоже. Эти

  обстоятельства раскрывали моему мастеру оперативный простор для манёвра у

  стен моей неприступной, для неё, холостяцкой крепости, а мне, соответственно,

  сужали манёвр до рамок осаждённого. Погарцевав под стенами и продемонстрировав

  всю мощь своего оружия, но не обнаружив белых флагов на башнях, твердолобая

  завоевательница предприняла лобовой штурм. Силы были неравными: она

  начальник - я подчинённый. Пришлось применить военную хитрость: я прикинулся

  наивным недотёпой с явными признаками идиотизма и импотенции. Такая

  итальянская забастовка в моей интерпретации вполне удалась, но на

  торжественной пьянке, по поводу обмывания тринадцатой зарплаты, я глупо

  разоблачил себя, взвалив на плечи роль тамады - балагура и острослова - и

  пустив в ход все мужские чары, в надежде обольстить Ленку-штукатурщицу.

  Обольстилась Танька. Сдаваться я не собирался и пришлось под новым бурным

  натиском нимфоманки имитировать в тёмном и пыльном углу алкогольную

  эпилепсию. Добиться появления хоть мало-мальски обильной пены на губах я

  не смог, зато на Танькиных губах этой пены образовался излишек. Как легко

  догадаться, эта пена была вызвана не эпилепсией моего мастера, а её

  бешенством. Сила, не менее могучая, чем любовь, имя которой - ненависть,

  заставила Татьяну всю себя посвятить этому чувству: я обзавёлся личным

  надсмотрщиком. Бездельничать больше семи-шести часов, вместо положенных

  сантехнику восьми, я теперь не мог: улучив момент, Татьяна бросала уютную

  контору и летела в нашу мастерскую. Вчера она сообщила, что после обеда

  желает проверить наличие пломб на теплоузле нового дома и я должен быть с

  ключами от подвала в час дня у первого подъезда.

       Моё легкомыслие по поводу забытых ключей, меня не расстроило: продолжая

  корчить из себя идиота, в наивной попытке обезоружить Таньку, я уже давно

  превратил мастера в личного оруженосца - на заявки жильцов я поспешал под

  Танюхиным конвоем налегке. Обнаружив на месте происшествия текущий кран или

  забитый унитаз, я поднимал панику, Танька мчалась за подмогой и моим

  инструментом, а я, в её отсутствие, всё починял, ведь даже в квартирах

  старых дев находились плоскогубцы, молотки и вантузы, получал бакшиш и

  дожидался у подъезда Танюху, волокущую суму с моими железками и очередного

  отловленного в мастерской пьяного помощника.

       Собственно говоря, по самой работе придраться к моей персоне Татьяна не

  могла: я, практически единственный в ЖКО, не утратил ещё способности

  укрощать водопровод, канализацию и отопление, хоть и «включал дурака». Но

  трудовая дисциплина, приход-уход на работу и обед, у меня присутствовала в

  недостаточной степени. Сами знаете, что мир богат событиями и делами, а

  хочется всё узнать, везде поспеть, всё переделать. Привычка совать свой нос

  во все дела наносила ущерб трудовой дисциплине, и Татьяна била меня по этому

  носу кляузами на имя начальника ЖКО, нащупав моё слабое место. Получать

  очередную выволочку не хотелось и я, не отнеся сумок с голубями домой,

  помчался на остановку автобуса.

       Недавно принятый на баланс ЖКО новый дом находился недалеко от конечной

  остановки. Подъехал я вовремя. Даже с двухминутным запасом. Но на остановке

  были контролёры. Ребята на задней площадке автобуса, среди которых я

  оказался, испугавшись этого обстоятельства, разжали задние двери и

  выпорхнули на свободу. Я остался в раздумьях о дальнейших своих действиях.

  Позорно бежать не хотелось, а вступать в долгие разборки по поводу

  отсутствия билета резона тоже не было. Любимая бывшая жена, оберегая меня от

  всевозможных соблазнов, выгребала из моих карманов всё до копейки. Ездить

  без билета и общаться с контролёрами я привык. За девять лет супружеской

  жизни я перезнакомился со всеми проверяльщиками билетов нашего города. Они

  тоже составили обо мне мнение, как о Буратино, которого хоть за ноги подвесь -

  ничего не звякнет. Зная меня в лицо, контролёры, обнаружив мою персону в

  троллейбусе, угрюмо игнорировали меня к вящему неудовольствию менее

  последовательных "зайцев". Но с автобусными контролёрами я был знаком мало,

  а этих бабушек я вообще не знал.

       - Молодой человек, - обратилась ко мне, глядя снизу вверх, подоспевшая

  к дверям пожилая контролёрша, - предъявите билет.

       - У меня его нет, - начал я, жалея, что не удрал и оценив бабушку как

  весьма въедливую особу. Я спустился по ступеням, и пенсионерка, посчитав мой

  маневр подозрительным, вкогтилась в мой рукав. - Я обычно пешком хожу, а

  сегодня вдруг проехать решил, - нисколько не соврал я.

       - Платите штраф, молодой человек! - хватка на рукаве телогрейки

  усилилась. Одет я был, по обычаям сантехников, в телагу, спецовку, вязаную

  шапочку, бороду с усами, а на ногах были резиновые сапоги, которые

  диссонировали с сугробами на улице, но очень часто выручали в затопленных

  подвалах, а бабушка развивала свою мысль: - Только не врите, что у вас денег

  нет!

       - Вот ещё придумали: я и не вру. У меня их действительно нет. По-моему,

  это ещё не преступление, - я поднаторел в фарисействе за время вынужденного

  общения с контролёрами, - а наличие денег как раз и позволяет усомниться в

  кристальной честности гражданина, тем более неработающего, как я. - Это

  было своевременное замечание, предупреждающее стандартный ход всех

  контролёров по поводу моей работы.

       - А почему же, молодой человек, вы не работаете? - бабушка язвительно

  прищурила глазки. - Здоровенный детина - и без работы. В Советском Союзе

  безработицы нет, а вот тунеядцы, я вижу, встречаются... Давай деньги,

  болтун! Сам во всём рабочем: на стройке, поди, трудится, а мне голову

  морочит. Раскошеливайся! Плати рубль! Сейчас мигом милицию вызову!

       - С утра дурное предчувствие было, что опять в тюрьму попаду, -

  вздохнул я. - Зря только голубей загубил: столько мяса теперь пропадёт. В

  тюрьме-то так не поешь... Дёрнул меня чёрт сесть в этот автобус... Всё

  сапоги: ревматизм из-за них, проклятых!

       - Батюшки! Нешто у нас сажают за безбилетный проезд? - напугалась

  бабушка открывшимся новым аспектам своей работы. - Ты что городишь-то?

       - Обычно - нет, но меня посадят, - успокоил я старушку. - Сами посудите:

  прописки нет, документов нет, тунеядец. У ментов же всё просто. Да и я бы на

  их месте такого посадил: вышел из тюрьмы, а исправляться не хочет. Паспортный

  режим нарушает, нигде не работает: от такого - жди преступления. Им же не

  докажешь, что я себе пропитание по помойкам добываю. А сегодня повезло -

  голубей наловил, - я показал бабушке добычу, поочерёдно раскрыв пакеты с битой

  птицей. - У меня день рожденья в этом году, - пояснил я. - Какого числа,

  правда, никто не знает - я подкидыш, вот и захотелось "голубцов" приготовить:

  как чувствовал, что в тюрьму сегодня, - я обречённо потупил глаза и с хрипом

  выдохнул воздух. - Пойдёмте, - я поставил свои сумки на асфальт и

  продемонстрировал бабуле легкий спортивный кашель, переходящий в рвоту. -

  Курю много и туберкулёз у меня: замучал, зараза! В тюрьме хоть подлечат. В

  какую сторону до милиции ближе? - я с жалостью посмотрел на брошенные сумки

  и тяжело вздохнул.

       - А почему же у тебя документов-то нет? - бабушка услышав, что у меня

  туберкулёз, прекратила успокаивать мой рукав ласковыми поглаживаниями, давно

  сменившими орлиную хватку, и украдкой от меня вытерла ручки платочком и

  потихоньку швырнула поганую тряпицу в сугроб. - Ты, часом, не беглый?

       - Да, что вы, гражданка! - возмутился я. - Сразу видно, что вы никогда

  в тюремной психушке не бывали: оттуда не убежишь. Там же всё время связанный

  лежишь. Даже кормят с ложки и на горшок на руках носят, когда начальство

  появляется. А в основном голодный и немытый по уши лежишь неделями: персонал

  лишний раз подойти не рискует - у многих ведь дети. Вот я там в этой сырости

  ревматизм себе и заработал, а теперь меня эти сапоги доканывают.

       - Так ты буйный? - ещё дальше от меня отстранилась бабуля.

       - Да нет, - я пожалел запуганную контролёршу, - это же из-за туберкулёза.

  Чтобы я по больничке не шлялся, заразу не разносил, меня к буйным и подложили.

  А у меня же закрытая форма. Не заразная. Меня, видимо из-за туберкулёза-то и

  в детдом подкинули. Я совсем плохой был: даже возраст путью определить не

  смогли. Написали: "возможный возраст семь-восемь лет, развитие трёхлетки"...

  А документы у меня бывшая жена обманом забрала. Она товароведом на вещевой

  базе работает. Проворовалась она вместе с хахалем своим - начальником базы.

  Я у неё на складе совместителем числился. Она раз приходит: вся в соплях -

  недостача у неё. Уголовное дело завели. Посадят. Упросила, чтобы я всё на

  себя взял, мол, она и знать ничего не знала. А я её любил сильно и очень

  жалел - вот и согласился. А когда вопрос о конфискации имущества встал, она

  меня под ненормального закосить упросила: благо я с детского дома

  олигофреном числюсь. Экспертизу провели: шизуха. Пока я в тюремной психушке

  лежал, она со мной развелась и уже в открытую с хахалем жить стала. Это я всё

  уже после тюрьмы узнал. Шизофреников, ведь, не спрося их самих, разводят...

       - Мария Петровна! - окликнули мою бабушку две другие контролёрши,

  закончившие оформлять квитанции о штрафах двум девицам. - У вас "заяц"?

       - Нет! - поспешила ответить бабуля, помахав чьим-то билетиком. - Это мой

  племянник, Надежда Ивановна. Сто лет не видела: еле признала - оброс, как дед.

  Я сейчас!

       - Да ладно уж, поговорите пока, - разрешила начальница.

       - Садись, сыночек, на лавочку, - предложила бабуся, - ножки-то болят

  небось?

       Я покосился на часы: три минуты второго - Танька сожрёт.

       - А может, лучше в милицию пойдём? - предложил я. - Как на голубей

  погляжу, меня от голода мутить начинает, а в КПЗ хоть килькой с макаронами

  покормят. Голова даже закружилась. Опротивели мне уже картофельные очистки с

  заплесневевшими сухарями.

       - Да чёрт с ней, с этой милицией, раз она из-за копеечного билета в

  тюрьму сажает! - бабушка полезла в сумочку и достала завёрнутый в газетку

  бутерброд. - На вот, скушай и доскажи уж, пожалуйста, чем дело-то

  закончилось?

       Мне было стыдно объедать доверчивую старушку и я стал отнекиваться, но

  вы же знаете какими настырными бывают бабушки? Тем более контролёры. Проклиная

  свою мягкотелую жалость к пенсионерке и думая, что надо было соврать, мол, я

  убивец, псих и беглый каторжник, жадно ухомячил бутерброд.

       - Как же она у тебя документы-то забрала? - бабушка смахнула крошки с

  моей бороды украдкой поднятым из сугроба платочком.

       - Я квартиру однокомнатную от СОбеса получил, как инвалид. Сразу после

  туберкулёзного детдома, а она соседкой моей была из другого подъезда.

  Познакомились. Роман завели. Потом поженились. Когда я из тюрьмы пришёл, она

  и говорит мне, мол, я теперь другого люблю и развелась с тобой. Дай мне

  паспорт, я туда печать о разводе поставлю. Я и дал, а она меня выписала и

  документы все присвоила: ты, говорит, - сумасшедший. Я тебя в психушку сдать

  хочу. Документы твои на оформление в дурдом отдала... Теперь я вон в том

  подвале живу. А без прописки и документов - какая работа? Никто и

  разговаривать не хочет. Так вот и "бичую"...

       Бабуля, видимо, проклиная свою человечность, маялась с платочком:

  выкинуть его на моих глазах она не могла и теперь была вынуждена держать его

  кончиками пальцев, делая вид, что вовсе не брезгует, а просто по рассеянности

  не убирает его в сумочку, но при этом стараясь не задеть им пальто.

       - Что-то я от подвала и зимы совсем плохой стал, - я снова закашлялся и,

  бесцеремонно взяв бабушкин платочек, прижал его к губам. - Ой! Платок кровью

  испачкал, - соврал я. - Прокипятите его - как новый будет, - я завернул

  "кровь" поглубже в платок и протянул бабуле. У пенсионерки забегали глазки и

  непроизвольно спрятались руки за спиной. - А может вы его мне подарите? -

  подсказал я бабушке способ, как превратить поражение в победу. - Мне бы очень

  в КПЗ пригодился.

       - Да бери, конечно! - обрадовалась бабулька, вытирая потихоньку пальцы

  о лавку. - Только я тебя ни в какое КПЗ не поведу. Не буду я грех на душу

  брать: настрадался человек, а я его в тюрьму из-за грошового билета?

       - А может, скажем, что я вас ограбил? - неосторожно предложил я. - Без

  тюрьмы я долго не протяну.

       - Да что тут грабить? - бабушка полезла в сумку. - Всего трояк с

  копейками.

       - А ментам же всё равно: сколько не награбь - лишь бы посадить, -

  заверил я.

       - Так отдам, чего меня грабить-то? - решила бабушка и высыпала мне в

  карман медяки с трёшницей. Деньги, побывав в моём кармане, стали

  "неприкасаемыми" и вернуть их уже было нельзя - хоть тресни.

       Прекратив бесполезные попытки избавиться от бабушкиных денег, я сказал,

  что мне пора прилечь в подвале: плохо мне. Бабуся намылилась меня провожать,

  но тут подошёл автобус. Пассажиров стали выпускать через переднюю дверь и

  проверять билеты.

       "Зайцы" потому и зовутся зайцами, что трусливы: отсутствие билета

  приводит их в трепет. Вместо того чтобы смело, в первых рядах, двигаться к

  выходу, небрежно бросив контролёру, мол, билет у супруги, которая идёт сзади,

  они либо бестолково мечутся по задней площадке, либо обречённо бредут в

  хвосте выходящих из автобуса добросовестных граждан.

       Я заметил Танюху, испуганно высовывающую мордочку в приоткрытое окно

  автобуса на задней площадке. Мне всё стало ясно - безбилетница. Любимый

  мастер делал мне знаки, строя страшные, выразительные рожи и зазывно трепеща

  лапками, поочерёдно высовывая в узенькую щель окна то свой нос, то ручки.

       - Жена моя бывшая, - показал я на Таньку бабушке. - Психованная дура.

  Совсем от ненависти ополоумела: как меня увидит, так вся кипеть начинает.

  Видите, какие рожи строит? Я от неё по всему городу прячусь. Видно кто-то

  заломбардил меня. Нашла. Придётся перебираться в другой подвал: тут уже не

  житьё. Знакомые закладывают меня постоянно! Четвёртый дом за месяц меняю.

  Побегу я, - и попросил бабулю: - Задержите её подольше, а?

 

 

  Чикин Александр.



Партнеры