“Расстреливали детей, как в тире”

Наши специальные корреспонденты Ирина Боброва и Светлана Самоделова передают из Северной Осетии

12 августа 2008 в 19:35, просмотров: 707

В парках Владикавказа, где еще недавно каждый вечер собирались толпы горожан, сегодня тишина. На детских дворовых площадках не видно малышей. Часть продовольственных магазинов закрыта — хозяева лавок спешно отправляют весь товар в прифронтовую зону, в лагеря беженцев.

На пунктах сдачи крови выстроились очереди. Горожане собирают для пострадавших гуманитарную помощь…

На подступах к Владикавказу текут два противоположных людских потока.

У вырвавшихся из цхинвальского ада одежда пропахла гарью, в волосах — пепел. Они идут, шатаясь: старики в стоптанных тапках, женщины с разбитыми коленями, девочки-подростки, резко повзрослевшие за дни войны…

 

Навстречу беженцам тянется вереница добровольцев. Безусые юноши в ярких рубашках, седые мужчины в камуфляже. В руках — охотничьи ружья и автоматы. Через несколько часов президент Медведев объявит о прекращении операции по принуждению к миру — ополченцы об этом, естественно, не знают.

— Идем в Цхинвали по зову сердца, — говорит нам хмурый Сослан. — Где взяли оружие? — удивляется он нашему вопросу. — Вскрыли схрон, оставшийся со времен военных действий в 90-е годы.

Доброволец Сослан, в мирной жизни занимающийся коммерцией, отправляется в Цхинвали второй раз за неделю.

— Власти республики убеждают нас не ехать на Юг, не мешать военным наводить порядок, — говорит шагающий рядом 42-летний Джемшер. — Но это же наша земля, а мы — защитники. Не поедем — кто нас будет уважать? Стоило кинуть клич, и “на зачистку” Цхинвали поднялись все мужчины нашей улицы.

 

                                                                     “Я женюсь только на осетинке”

Миловидная Альбина показывает нам пластиковые тапочки, в которых она прошагала по грязи несколько десятков километров. Ноги до колен у нее сплошь покрыты синяками.

Цхинвали она не покидала до последнего из-за младшего брата, что подался к ополченцам.

— На второй день обстрела мы услышали гул моторов, высыпали все на улицу, думали — российские танки идут нас выручать, — рассказывает Альбина. — Бабушки плачут от радости, дети ликуют. И вдруг в нашу сторону разворачивается башня танка, и грузины дают залп… Несколько человек остались лежать на земле, остальные кинулись в подвалы. Последний день я не поднималась с колен, держала в руке крест и молилась.

Нас с сестрой спасла подруга, что жила на окраине города. На третий день бомбежек она позвонила и сказала, что на наш район идет колонна бронетехники с многочисленной грузинской пехотой. Мы успели только натянуть джинсы и помчались в сторону селения Куфети, где была роща. С нами рядом бежали миротворцы. У них не осталось патронов, но оружие они не бросили.

От военных мы узнали, что грузины, кося под местных ополченцев, натягивают на рукава белые повязки. А когда их принимают по опознавательному знаку в темноте за своих — открывают огонь на поражение. Их нельзя назвать мужчинами, им не знаком кодекс чести горца.

Мы миновали засады грузин только благодаря нашему проводнику, который хорошо знал местность. Но рядом — ниже нас, на склонах леса шли бои. Мы боялись звонить по сотовым, более того, отключили их. Военные говорили, что по сигналу мобильников грузины каким-то образом видят в нас цель и пускают снаряды.

Когда мы устраивали привал, женщин миротворцы сажали в центр, сами располагались по краям, прикрывали нас. Со мной рядом все время был 32-летний миротворец Саша из Твери. Капитан, сам раненый, вытаскивал меня из расщелин, когда у меня подкашивались ноги, он переносил меня через ручьи, помогая на подъемах, не выпускал моей руки из своей.

Ребята-миротворцы рассказывали, что их расстреливали в упор. На руках у Саши умер друг от потери крови.

В Джаву мы вышли к пяти утра, в родной Беслан возвращались на самосвалах. Оказавшись у мамы дома, я буквально рухнула на ступеньки. Все соседи тут же собрались у нас во дворе и повторяли: “Альбина с сестрой родились второй раз”.

— Мне 36 лет, — говорит Альбина. — Я четыре войны уже пережила: в нас стреляли в 89-м, 92-м, потом в 2004-м и 2008-м. Сколько еще должно пролиться осетинской крови, чтобы мы не прятались по подвалам?

Над нами идет на взлет самолет, и женщина зажимает уши. Она не может слышать гул моторов, он ассоциируются у нее с бомбежками.

Несмотря на пережитое, Альбина считает себя самым счастливым человеком на свете: утром позвонил младший брат Сергей и сказал, что живой. И еще она часто вспоминает, как Саша, капитан миротворцев Александр Сергеевич, сказал ей, когда все поняли, что спаслись: “Я женюсь только на осетинке, более мужественных и терпеливых женщин я не встречал”. Они обменялись телефонами. Альбина — музыкант. Она обещала спеть своему спасителю любимый романс.

Вот только собраться прежним составом музыкантов теперь не удастся. Скрипача и виолончелиста нет в живых, ничего не известно и об оставшемся в Цхинвали барабанщике.

 

                                                                “Расстреливали детей, как в тире”

Несмотря на поздний час, в Республиканской центральной больнице многолюдно. Люди сидят на лавочках, на ступеньках приемного покоя.

Протискиваемся сквозь толпу к спискам пострадавших, доставленных из зоны боевых действий.

Мужчина в войлочной шапочке водит почерневшим от копоти пальцем по одной странице, другой и вдруг хватается за сердце:

— Жива Татьяна! В травматологическом отделении.

Прислонившись спиной к колонне, Теймураз закуривает и рассказывает:

— Бежали под бомбежками через лес. Рядом рвались снаряды. Жена упала: осколками рассечены были голова и ноги. Нес ее на руках километра три, потом вышел на дорогу, а там вереницей “скорые”… Последняя машина ее забрала, место было только на полу.

Теймуразу с женой удалось выжить. А его соседи Дзоевы так и остались все в старом “москвичонке” у сгоревшего дома.

— Когда увидели на улице грузинские танки, за которыми шла пехота, — мы спрятались в подвал, а Аслан с семьей рванули к машине, решили скрыться, — вспоминает Теймураз. — Их расстреляли, как куропаток, — из автоматов в упор. Старенькая бабушка пыталась на заднем сиденье прикрыть телом трехлетнюю внучку. Девочка начала кричать, и ее хладнокровно убили…

— Это люди? Это варвары! — вступает в разговор стоящая рядом 40-летняя Неля. — Мы из подвала видели, как грузинские войска гнали по улице, смеясь, трех подростков, мальчикам было от 9 до 13 лет. Как гусей гнали в западню, стреляя по ногам. А потом, когда мальчишки уперлись в стену дома, по ним открыли огонь, как в тире. Всех расстреляли.

Идем на пятый этаж. На кровати сидит с забинтованной головой 31-летний Гойя. Как только он узнал о бесчинствах в Цхинвали, сел в машину, поехал за оставшейся в ветхом доме мамой. Пристроился на “жигуленке” в хвост военной колонне 58-й армии. А на Зарской дороге они попали под шквальный огонь. 

— Я выскочил из машины, и тут же в нее выстрелили из танка. Потом прямой наводкой стали расстреливать колонну российской боетехники. Нас как будто ждали. По рассыпавшимся по кустам солдатам начали “работать” снайперы. Прицельно стреляли ребятам в пах. Рядом со мной капитан схватился за живот и осел… Потом нам объяснили, что в грузинской армии много женщин-снайперов: литовок, украинок. Они не просто убивают, а стреляют очень изощренно, знают, что большинство раненых погибнет в муках от потери крови.

В том бою Гойя потерял друга. Алану Агузарову было только 26 лет. Скончался парень в канаве от осколочного ранения в сердце.

Не может забыть страшную ночь и Степан Итоев из соседней мужской палаты. У прооперированного 25-летнего парня вся голова затянута в марлевую повязку, а рука в гипсе. На дороге они с матерью и отцом напоролись на засаду грузинских войск. Мужчины кричали: “Не стреляйте, мы мирные жители, у нас нет оружия”. Ответом стала автоматная очередь. Женщина успела сделать шаг вперед, закрыла своим телом сына, сама рухнула замертво, а Степан, оглушенный выстрелами, упал в кусты.

— Я слышал, как ко мне подошли двое боевиков, один пнул меня ногой в живот, второй дал очередь из автомата, пуля ударилась о камень и отскочила в полуметре от моего лица, — вспоминает Степан. — Меня приняли за мертвого.

К ноге парня грузинские военные привязали гранату. Смертоносный заряд должен был взорваться, как только молодого человека кто-нибудь решил бы перевернуть с живота на спину.

— К счастью, у меня в кармане оказался перочинный ножик, мне удалось перерезать веревку. Я был ранен, брел по лесу как в бреду. Зарскую дорогу обходил стороной. Увидев вражескую бронетехнику, понял, что нахожусь в окружении. Прислонившись к поваленному дереву, впал в забытье. Только через сутки на меня вышли российские солдаты и отправили в больницу.

Отца Степана ранило в руку и ногу, он проплутал в оврагах два дня. Только сегодня парень узнал, что отец лежит в больнице на окраине города.

Родственникам парня удалось найти и похоронить его мать. Гроб не достали. Женщину опустили в могилу, завернув в полиэтиленовый пакет. Степан в это время лежал на операционном столе.

— Я знаю, это мамина любовь спасла меня, не дала сгинуть в беспамятстве в лесу, — тихо говорит молодой человек.

Парень отворачивается к стене, плечи его вздрагивают.

 

 



Партнеры