Давайте не будем

В конце недели прокуроры скажут, на сколько лет они хотят посадить Лебедева и Ходорковского

19 октября 2010 в 20:35, просмотров: 23909

Журналистское счастье отличается от человеческого. Человечки изо всех сил стараются избежать общения с прокурором. А журналист (иногда) сам напрашивается. Вчера по дороге в Хамовнический суд, где в прениях продолжается выступление обвинителей, по дороге от метро “Киевская” к пешеходному мосту через Москву-реку вижу рядом знакомое лицо. Ба! да это прокурор Лахтин. Эх, была не была…

Давайте не будем
Прокурор Лахтин.

— Поскольку нам по дороге, позвольте задать вопрос.

— А я не знаю, куда вы идете.

— Туда же, куда и вы. В суд.

Лахтин промолчал.

— Не думал, что вы пешком туда ходите. Был уверен, что вас на машине возят.
Лахтин промолчал. А мост уже кончается. Скоро задавать вопросы станет физически невозможно.

— Думаю, за эти полтора года, что идёт процесс, вам уже тысячу раз хотелось послать всё к чёрту.

— Ошибаетесь. Наоборот: я хочу довести дело до логического конца.

— До посадки?

— До логического конца.

Помолчали. А вход в суд уже совсем близко. Слова про логический конец вроде бы загадочны, но загадки нет. Прокуроры убавили количество нефти, в похищении которой обвиняют Лебедева и Ходорковского, на 130 миллионов тонн. Но еще 220 миллионов оставили, а значит, уголовные статьи не изменились...

— Скажите, может ли быть, что обвинение запросит условный срок?

— Давайте не будем.

Прокурор Лахтин без задержки миновал металлоискатель и, ничего не предъявляя охране суда, исчез. А у меня, естественно, проверили сумку на предмет видеоаппаратуры, записали паспортные данные. А зачем их записывают — неизвестно. Неужели куда-то отправляют списки? Неужели где-то накапливаются наши прегрешения? Много ли там еще свободного места?

В зал провели обвиняемых, заседание началось, прокуроры продолжили свое выступление в прениях, то есть продолжили читать бесконечные страницы: кто, где, когда, кому, что сказал. А потом возник случайный маленький перерывчик, и прокурор Гюльчехра Ибрагимова прошла в прокурорскую комнату и не заперла дверь за собой. Эх, была не была.

— Извините за беспокойство, нельзя ли узнать, как долго обвинение будет выступать в прениях? (Это такой язык, на который невольно переходишь.)

— Предполагаю, до конца недели.

— Вы, обвинители, конечно, уже решили, какое наказание будете просить для обвиняемых. Не скажете ли, какой срок?

Прокурор Ибрагимова улыбнулась и покачала головой, что означало “не скажу”.

— Скажите, а возможно ли, что обвинение попросит условное наказание?

Она еще лучше улыбнулась, но головой не кивала, не качала, ни-ни-ни, а глаза говорили: “Давайте не будем”.

Сомнений нет. Улыбки прокуроров обещают все что угодно, кроме снисхождения к подсудимым. Обвинение запросит реальный срок. Вряд ли меньше десяти лет...

А когда суд закончится приговором (какой он ни будь), эти прокуроры, которые уже полтора года пользуются таким вниманием прессы и публики, сойдут со сцены в рутину кабинетной работы. Надолго, может быть, навсегда. Нравится ли им внимание общества, нацеленные телекамеры и микрофоны — трудно сказать. Может быть, нравится. Может быть, они чувствуют себя в каком-то смысле звёздами. Но ведь это не телешоу, не “за стеклом”, не игра. Надо очень верить в свою правоту; хотя бы для того, чтобы спать спокойно. Неужели эти четверо прокуроров верят в свою правоту? Неужели спят спокойно?

…Судебный пристав, проверяющий входящих, сказал с досадой, что не верит ничему, что пишут в газетах.

— Почему?!

— Сплошное враньё.

— Вы ошибаетесь. В газетах факты. Жизнь такая невероятная, что ничего придумывать не надо.

— А про нас написали, что мы ОМОН и что мы со злорадством копаемся в ваших сумках.

— Это, наверное, девушка написала. Девушки видят крепких людей в чёрной форме и думают, что это ОМОН. Они не знают, что вы — судебные приставы.

А про злорадство не стал ничего ему говорить. Конечно, никакого злорадства, никакого удовольствия приставы не получают, копаясь в наших сумках. Может, это им еще противнее, чем нам. Но мы торопимся, боимся опоздать (когда заседание начнётся, в зал никого не пустят), и всякая задержка кажется нам умышленной и враждебной. А у них своя работа, свои инструкции.

Им кажется, будто мы злонамеренно врем,а людям кажется, что в черной форме — враги. Мы никогда не договоримся, потому что не разговариваем.



Партнеры