Бл@ди Мэри (Небольшой эпизод из жизни в г. Майами)

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА

9 сентября 2014 в 16:06, просмотров: 2609

Из Москвы. Окончила филологический факультет МГУ. Последние годы вместе с мужем, сотрудником ООН, живет в Нью-Йорке. Член Американского ПЕН-клуба.Член Международной гильдии писателей. Победитель различных российских и международных литературных конкурсов. Публикуется в периодических изданиях России, Германии и США. В настоящее время в России вышел сборник новелл автора.

Бл@ди   Мэри (Небольшой эпизод из жизни в г. Майами)

Вступление

Соседи, на чем свет стоит, крыли вашего щенка, а заодно и твоих отца с матерью. По ночам поселок не спал. До самого утра, не замолкая ни на минуту, щенок то отчаянно визжал, то протяжно плакал, и было похоже, что где-то брошенный ребенок зовет и просит о помощи.

Поскольку на твоих родителей, городских дачников, надежды не было никакой, решено было пожаловаться дяде Вите – хозяину и щенка, и дачи, и потребовать от него взять ситуацию под контроль, а глупую дворнягу – в ежовые рукавицы. Отец пытался успокоить соседей и обещал срочно принять меры.

Ты не знаешь, что такое «ежовые рукавицы», но понимаешь, что это плохо. Под домом у вас живет ежиха с ежатами. Щенок с ними дружит, а когда не дружит, тогда просто не может достать их из-под низкого крыльца.

Ежиха толстая и сердитая, а у ежат тоненькие иголочки и хитрые мордочки. Каждого их четверых тебе хочется расцеловать. Но ежиха строго следит за детьми и не разрешает тебе подходить к ним близко. На ночь вы оставляете им молоко и кашу в блюдечке. А утром блюдечко стоит пустое и чисто вылизанное.

Ты с ужасом понимаешь, что ежовые рукавицы будут делать из ваших ежей, больше не из кого. И всю ночь обдумываешь план спасения толстой мамаши и ее детей.

Набравшись смелости и с трудом удерживая прыгающие губы, ты говоришь с отцом.

Ты обещаешь, что никогда больше щенок не будет мешать ни им самим, ни тем другим домам, что по соседству. Что ты готов спать с ним рядом. Лучше, конечно, в постели, но если нельзя, то ты готов спать вместе с ним в конуре.

В качестве крайней меры ты просишь забрать у тебя велосипед и свое главное сокровище.

В специальной коробке на красивой байковой тряпочке ты хранишь старые погоны подполковника. Их подарил тебе отец. На каждом из них вышиты золотом красивые змейки, обвивающие чашку на ножке. Эти погоны когда-то носил твой дед – военный врач. Деда давно нет, ты его видел только на фотографиях. По вечерам ты ждешь, когда отец расскажет еще одну историю про него и его любимую собаку Рекса, которая воевала вместе с дедом.

Ты решаешься: свой велосипед и один погон ты готов отдать дяде Вите в обмен на ежовые шкурки и жизни.

Губы ужасно мешают говорить, ты пытаешься справиться и не давать им так подпрыгивать.

Отец долго смотрит на тебя: соображает. Потом удивленно спрашивает, почему один, а не два погона. Ты, накручивая край пижамки на палец, объясняешь, что, может быть, дядя Витя согласится поделить с тобой погоны поровну. Иначе у тебя на память о деде просто ничего не останется.

Поняв, наконец, о чем идет речь, отец тихо охает и, взломав густые брови в какую-то рваную линию, хватает тебя на руки и зарывает свое лицо в твой живот. Ты слышишь, что его сердце бешено колотится и что твое сердце отвечает ему в такт. И так почему-то перехватывает дыхание, так не хватает воздуха.

Не выдержав, все еще на руках у отца, ты даешь волю слезам. И уже понимаешь, что никогда, никогда твой отец не будет шить ежовые рукавицы. Ни из твоих, ни из чужих ежей.

Щенка принес со своей автобазы дядя Витя, хозяин дачи. А дать ему имя забыл. У щенка очень большая круглая голова, и по утрам вместо глаз –щелочки. Это очень смешно, и ты дразнишь его Фудзиямой. Откуда взялось это слово, и что оно означает, ты не знаешь. Но оно очень японское, и это хорошо. Правда, какая-то «яма» в конце этого длинного слова тебе совсем не нравится. Поэтому ты называешь щенка Фудзиямкой.

Щенок весь день старается пристроиться где-нибудь и мгновенно засыпает. Во сне он вздрагивает, скулит и часто закрывает голову толстыми лапами.

И только вечером он просыпается, переваливаясь с боку на бок, кубарем врывается в вашу беседку и лезет к тебе на руки. Он лихорадочно вылизывает своим розовым языком твое лицо и руки, и согнать его с твоих колен невозможно.

Ты просишь отца разрешить взять его к себе в комнату на чердаке. Отец треплет щенка за ухом и разрешает. Мать виновато улыбается, но говорит, что у Фудзиямки есть свой дом – большая будка с подстилкой из свежего сена и что там ему будет гораздо лучше.

Щенок жалобно скулит и вжимается в твои колени. Ты обнимаешь его за пушистую шею. Ты не хочешь отпускать Фудзиямку в тот большой собачий дом – его будку. Ты хочешь, чтобы за столом с носатым чайником, керамической салатницей с сушками и миской с ягодами, вы сидели бы вчетвером: отец, мать, ты и он. А потом все вместе шли бы спать. Щенок знает, что места за столом ему нет, поэтому сопит, ерзает и старается быть как можно незаметнее.

Вы пьете чай, отец рассказывает, как лесом добирался от станции, как торопился, потому что нес тебе мороженое. Мороженое отец положил в жестяную коробочку от чая, чтобы оно не растаяло.

Еще у калитки он говорит, что тебя ждет сюрприз, и протягивает коробочку. Ты ее открываешь и видишь, что там в молочном сиропе плавает тусклая бумажка. Сначала тебе обидно, но потом ты вспоминаешь, что есть маленький Фудзиямка, и отдаешь этот молочный сироп ему.

Щенок помогает себе лбом, ушами и даже хвостом. Ты чувствуешь, как радость подпирает изнутри, и задираешь голову к небу.

Там навоевавшееся за день солнце неторопливо приближается к теплой земле. Тебе кажется, что на закате оно ложится спать вон за той крайней чертой. Еще немного и ты увидишь большую зеленую поляну и там – желтый, горячий колобок солнца. А вокруг него на траве – всех зверей из леса.

Ты совсем не жалеешь, что мороженое растаяло, и мечтаешь о том, что и в следующий раз в жестяной коробочке из-под чая снова окажется такой же сюрприз для твоего щенка.

Незаметно подкрадывается летняя ночь. Ты обнимаешь щенка за шею. Вам придется расстаться до утра.

Ты моешь ноги в тазике с черными кляксами отбитой эмали, ложишься, и мать целует тебя на ночь.

Немного погодя, когда уже потушен свет, к тебе поднимается отец. Он ложится рядом, ты просовываешь голову ему под руку, и вы шепотом еще долго говорите. Пока вы с отцом обсуждаете все важные дела и события за день, за домом начинается самое неприятное.

Мать загоняет Фудзиямку в конуру. Он уворачивается, с жалобным воем носится но участку и прячется, где только может. На помощь иногда приходит отец, вдвоем с матерью им с трудом удается запихнуть щенка внутрь и закрыть выход старым ржавым листом железа, подперев его поленом. Всю ночь до утра из большой будки раздается жалобный плач, скулеж и визг.

 

Сладить с щенком невозможно. Но и наказывать его рука не поднимается. Он по-прежнему все такой же смешной, только круглая мордочка с умными, узкими глазками стала еще больше.

Ночью его вой по-прежнему раздается по всему участку. Что делать – непонятно. Но ты уже все обдумал. Конура большая, места хватит на двоих.

Вечером опять Фудзиямка бегает по всему участку и опять упирается всеми лапами, не желая уходить на ночь в свой домик.

Уже совсем темно. Ты в пижаме и тапочках тихо спускаешься по приставной лестнице из своей комнаты на втором этаже. Высокая трава обдает тебя росой. Страшно и мокро.

Вот, наконец, и будка. Ты убираешь большое полено, железный лист и быстро ныряешь к Фудзиямке на его соломенную подстилку.

…Руки дрожали, и отец никак не мог справиться с дверью, а мать не могла ждать. Она неумело перелезла через окно и побежала, тяжело проваливаясь босыми ногами в рыхлую землю грядок. Никогда родители не слышали, чтобы их ребенок так страшно кричал. Детский крик сливался с заливистым визгом собаки.

Утром в будке обнаружили осиное гнездо, которое прилепилось к внутренней стороне крыши и потому было совершенно незаметно снаружи.

Глава I

Это был его шестой «подход». Глупо. Совершенно пустое это занятие. Пить по-серьезному надо дома, а не в баре.

И все-таки, очень хотелось напиться, но не дома. Это желание давно уже не оставляло его. Сегодня, кажется, желание созрело окончательно и материализовалось в виде двух больших кружек пива и пяти крошечных стопок. Наливают мало, стоит дорого. Мура. Пустые стопки он почему-то попросил не убирать.

Родин смотрел на них и думал обо всем сразу. О том, что завтра надо будет хорошо выглядеть и хорошо пахнуть. А он залил в себя полгаллона пива и почти два стакана водки.

А бабы – они же такие суки. Их не обманешь. Все видят, все сразу чуют. Не носом, так спинным мозгом. А больше у них и нет никакого. Вообще.

Утром эта старая лошадь Дженнифер, его ассистентка, будет всем своим скорбным видом показывать, что все замечательно. Хотя как то и это можно демонстрировать одновременно, понять сложно. Но – дурам легче. Они живут не по законам логики, а по своим собственным дурацким законам. И потому часто бывают в выигрыше.

Хорошо, что завтра административный день, и больных не будет. Собственно, только поэтому он и позволил себе это безобразие.

Еще Родин думал о том, что все-таки напился и потому, наверное, так зол на всех женщин. И что домой идти совсем не хочется. Рабочий день давно закончился. Здесь, в Майами, работу заканчивают рано. Вполне еще можно было бы в океане поплавать. А дома, между прочим, бассейн собственный пустует. Жене купаться некогда, дочь еще в прошлом году уехала в Филадельфию, на втором курсе университета учится. И, конечно, теперь она уже не вернется домой. Вырос их птенец и упорхнул.

Неохота ему ехать домой, неохота купаться в собственном бассейне.

Когда-то снимали однушку на первом этаже. Там по-американски было все вместе: с порога заходишь прямо в кухню, там же и столовая, и спальня, только туалет с душем за тонкой стенкой.

Потом исхитрились, купили даже не дом, а хижину дяди Тома - только из-за прекрасного места. И не прогадали. «Location» в Америке – это религия. Взяли как есть – с продавленной крышей и загаженными толчками. Сами с Машкой все перекраивали, всю рухлядь выбросили, все скребками отчистили.

А через шесть лет на этом месте построили новый дом – не очень большой, но современный и стильный. Машка его называет «резиденция». Ну, пусть забавляется.

Давно это было. Теперь вот есть еще квартира в модном комплексе, сейчас ее кубинцы отделывают. Пятьдесят первый этаж и вид на три стороны. Но дом лучше: ближе к океану, сад, трава и совсем тихо.

В Америке они оказались почти случайно: Машкин бывший отчим подал на «воссоединение семьи». Машка – мало того, что ему не дочь, вообще не еврейка. Просто мать ее, когда Машке было пять лет, как у Бродского: «Наша жизнь, что лотерея, Вышла замуж за еврея…». На этом основании и воссоединялись как бы с папашей, которого Машка сто лет в глаза не видела и который давно уже эмигрировал.

Тяжело было Родину уезжать, но уже мало что держало. Родители умерли один за другим. Почему так рано? А черт его знает. Как-то не очень счастливо складывалась под конец их совместная жизнь.

Помнит Родин, как однажды, уже в самом конце, пришел к отцу на работу. В больничном парке, куда отец бегал в перерывах между обходами и операциями курить, неожиданно наткнулся на него. Рядом с отцом на скамейке сидела какая-то тетка. Она была похожа на складную линейку: сплошные углы и прямые линии. Сидела, глубоко засунув руки в карманы кожаного пальто, заложив ногу за ногу, с неестественно прямой спиной. И подбородок был задран вверх. Родин только потом сообразил – это она, чтобы слезы из глаз не проливались, так сидела.

Ноги не поспевали за головой, и он, уже понимая, что подходить к отцу не надо, все шел к скамейке, не сбавляя скорости. Догадался остановиться уже совсем близко, к счастью, подходил он к ним со спины.

Услышал унылый голос отца: « …. у него в будке гнездо осиное было, а мы его туда каждый вечер палками загоняли. Вот и я домой, как в ту конуру, иду. Только выть нельзя. Ну, ты-то хотя бы пойми. Сил у меня уже нет, я просто не потяну».

Тетка сидела, не шевелясь, внимательно рассматривая облака. Потом протянула отцу истерзанный лист бумаги.

– Это тебе.

– Что это?

– Стихи.

– О чем?

– О том, как мне больно. Как вашему щенку.

Родин так и не увиделся с отцом. В тот день отец сам оперировал. На лавочке перед входом в больницу его ждал немолодой мужчина с портфелем и два мальчика в одинаковых бордовых шапочках. Они тесно прижались друг к другу и среди желтеющих листьев были похожи на два подосиновичка. Операция прошло неудачно.

Отца нашли на автобусной остановке. Он долго лежал под скамейкой, прохожие обходили его, думая, что это валяется пьяный. И только поздно вечером его подобрал милицейский патруль. Хоронили отца свои же – врачи, с которыми он работал.

Та, "линейка", была среди них. Но Родин старался на нее не смотреть.

Мать мучилась, как всегда, по-своему. Она отправилась вслед за отцом уже на следующий день после похорон отца: сцепив руки за спиной, молча ходила по пустой квартире. Пробовала садиться, браться за какую-то работу, но потом все бросала и опять начинала ходить. И все о чем-то напряженно думала, вспоминала. Но ничего, ничего не говорила сыну. Потом слегла. Через десять месяцев не стало и ее.

Все, что было потом, – полный мрак. Как продавал родительскую квартиру, как маялся с родительскими вещами и старой мебелью. Это было никому не нужное барахло. Но каждую вещь он помнил с детства.

Что делать с диваном, на котором они с отцом когда-то валялись и устраивали бои подушками?

А старая дубовая кровать, куда он, совсем маленький, так любил забираться по утрам и прятаться матери под мышку?

А стол, за которым сидели вместе по вечерам? Тогда еще все было хорошо, он это чувствовал: отец еще был с ними. Мать, вытирая руки о передник, носилась от плиты к столу, в очередной раз что-то подкладывала на тарелки, разогревала чайник и на ходу расспрашивала о чем-то отца.

Вот вмятина на столе – однажды ты уронил тяжелую подставку, старый стол получил серьезное ранение. Отец стал утешать мать, и тебя даже не поругали.

А что делать, скажите, думал он тогда, с этим косяком в его комнате? Выламывать и брать с собой? На нем от метра с кепкой до его уже взрослого роста любовно были вычерчены отцом метки и даты. Маленький Родин рос, за ним тянулись вверх и черточки.

Он продавал не квартиру, он продавал свой Дом. И чувствовал себя предателем. Почему-то у других, видел он, было иначе. Старики уходят, уступая место молодым. И это нормально. И он – тоже врач – понимает это лучше, чем кто-либо другой.

Все больше ровесников проходили через это. Хоронили, плакали, горевали и двигались дальше – проживать свою взрослую жизнь. Почему же он до сих пор так и не смог оторвать от себя эту детскую любовь к родителям? Почему их так не хватает? Почему так болит и не проходит?

Попробовал поговорить об этом с другом.

Тот пожал плечами:

– Я вообще этого не понимаю.

– Ты что, не вспоминаешь их?

– Почему не вспоминаю? Да мы с женой каждый вечер их цитируем. Ты же помнишь моих мамашу с папашей? Он «хакает», она «окает». А прожили всю жизнь в Питере. Вот и поговори с ними. Смеемся до слез. Ну и вообще, ты же женат, вроде, у тебя своя семья. А то была семья твоих родителей. Это детство неизжитое мутит тебе жизнь.

 

Выбор был уже сделан. Оставаться в Питере не хочется. Бедность не только унижала, она была как пожизненный приговор.

Рядом таких, как он, – лопатой подбирать можно и в кучу складывать. Позвали, было, работать в корпоративный бизнес, в фармацевтическую компанию. Предупредили, что деньги будут. Но лекарства закупать надо левые, на том, собственно, вся схема и держится. Бизнес надежный, стабильный. Ну, а там – как пойдет. Перспективы хорошие.

В больницу, где работал Родин, больные проносили с собой свое постельное белье, лекарства и перевязочные средства. То, что творилось на этажах в туалетах, было сильнейшим психологическим шоком для каждого, входящего туда в первый раз. Нянечки и уборщицы за свою зарплату не хотели делать ничего.

Когда у старого рентгенолога из соседнего отделения изнасиловали и убили внучку, Родин сказал жене, что тянуть больше нельзя и надо собираться.

Может быть, этот вызов в Америку будет их шанс. По-любому, он найдет себе там дело, прокормит он жену и дочь. Во всяком случае, назад сюда что-то никто не просится.

Он уезжал, унося с собой в памяти свое прошлое. Уезжал, страдая от принятого решения и одновременно ненавидя свою страну за то, что она с завидной настойчивостью выталкивает таких, как он, – не самых глупых и ленивых, – за свои пределы. Уезжал, оставляя здесь единственно дорогое место – могилу родителей.

– Ну что, выкидываешь белый флаг? – язвили приятели.

– Да, сдаюсь, практически, без боя, – равнодушно отшучивался он.

Наверное, эта внутренняя мучительная работа перед отъездом что-то изменила в нем. И, может быть, в худшую сторону. Со всеми друзьями, приятелями, не говоря уже о сослуживцах, он простился легко и даже с радостью. Понимал, что в его будущей жизни им места уже нет. А плохо это или хорошо, ему было уже наплевать.

У него были причины уважать себя за свое решение уехать. У тех, кто никуда не уезжал, были причины уважать себя за решение остаться.

Ну вот, бодрым шагом утОпали в прошлое пятнадцать лет жизни. И все ведь неплохо устроилось. В Америке он сразу понял: чтобы работать в медицине, надо переучиваться. Уперся рогом, днем "баранку" в такси крутил, а по ночам учебники штудировал. Трижды сдавал экзамены. Все знал, а по-английски объяснить толком ничего не мог. Наконец, вот оно: стал сертифицированным специалистом. Раньше таких костоправами называли. И ему, с его большими, умелыми руками, это название очень подходит: суставы, позвоночник, операции на стопе.

Хорошо сначала жили. Растили дочку, дом строили, он работал изо всех сил. По ночам любили друг друга, а днем жили отсветом этой ночной любви. И так сладко замирало все внутри, когда вдруг среди рабочей суеты он вспоминал, как это было.

Ностальгия не мучила. Родин любил в то время повторять, что его «малая Родина» всегда с ним. Потому что Машка, жена, носит его фамилию, и потому она – Родина.

Упустил он один момент. Надо было бить тревогу с самого начала, когда жена только намылилась в риэлторы. Он все смеялся: «Куда ей, экскурсоводу по Царскому селу, деньгу ковать?»

Но дело у нее пошло. Сначала вместе радовались ее успехам, ее первым сделкам и заработкам. А потом начались какие-то секреты, недоговоренность, вранье. Свой счет в банке. Сколько там – знает только она. При нем деньги с карточки снимает осторожно. А Родин, если рядом, специально спиной от нее отворачивается. Ему Машкиных денег не надо. Он и сам достаточно зарабатывает.

Купила себе кабриолет (в детстве мечтала), престижный отдых в одиночку, какие-то бабы мерзкие вокруг крутятся, день и ночь на телефоне: в Майами недвижимость хотят купить многие. Собачку завела модную. Зовут Коко Шанель. Он сначала не поверил, а потом в паспорте собачьем увидел – действительно так. С собой в машине возит.

И все старается быть бОльшей американкой, чем сами американцы. Это тут со многими бывает. «Сиатл, Джерикоу, Эл-Эй» жонглирует американскими названиями, ну, и разным блатным сленгом. Думает, что это ее очень украшает.

Учила бы лучше неправильные глаголы и «артикулы», как когда-то говорила его старая бабушка.

Родин вспомнил подружку жены Ксению и ее интимный полушепот:

«Славик, вы же даже не представляете, что значит настоящая бизнес-леди. Я, например, когда бизи, то инспирэйшн из меня так и прёт, так и прёт…»

Все куда-то делось, и «инспирэйшн уже не прёт». Отношения с женой сначала как-то усохли, а потом и вовсе испарились. Как только дочь уехала из дому учиться, естественным образом разошлись по разным комнатам.

Что это у нее? Обида на прошлую нищую жизнь? Страх бедности? Желание успеть, пока ноги носят, пока еще не старая? И презрение, тихое презрение к нему. Почему-то решила, что на работу ходить и зарплату получать, даже такую, как у него, – это почти позор.

Родин уже не помнит, о чем тогда говорили. Что-то о деньгах, о расходах. Он, кажется, просил подождать до осени.

Она смотрит мимо него, усмехается.

– Всю жизнь чего-то ждем. Скоро помирать, а мы все ждем. А ты знаешь, что в наше время не быть олигархом просто стыдно?

Ледяной кубик из стакана залетает ему прямо в горло.

Он долго кашляет и переспрашивает:

– Чего стыдно?

– Не быть олигархом стыдно!

– Это ты сама додумалась, или тебе Ксения твоя толстожопая объяснила?

– Неважно кто. Посмотри, вон, апартаменты элитные по всему побережью разлетаются, лотами по десять штук берут. И давно уже у всех виллы на островах.

– У кого у всех?

– У кого надо!

– А квартира новая, что, тебе не нравится?

– Это квартира, а я говорю – апартаменты. Разницу понимаешь, или объяснить?

Вот и поговорили.

Видит шальные деньги, видит наших, тех, кто приезжает к ней в агентство на своих «майбахах» и «феррари». Их здесь у русских больше всего. Видит тех, кто успел, кто оторвал, кто распилил, кто скрысил. И потом свалил сюда.

Американцы, даже богатые, живут по-другому. Да и не будут они с ней дела иметь. У них другие агентства и другие риэлторы.

А ее уже понесло вразнос, она не хочет помнить, как трудно они шли к своему благополучию, чего стоило ему вернуться в профессию, а не остаться за «баранкой» такси и не сесть на «социалку». Америка – страна богатая, по-любому прокормит.

Домой теперь Машка, или, как она представляется, «Мэри», приходит поздно, спит от него отдельно, говорит сквозь зубы. Приехали, в общем. Наверное, мужик у нее есть. По ночам с кем-то купаться на океан ездит, утром купальники на распялке висят, досушиваются.

Как все меняется.

Вот была Маша, хорошая девчонка. Темная, прямая челка, грустные глаза, шея, как у страуса, длинная, острые коленки.

Теперь ничего этого нет. Жена – давно уже плотная блондинка, выглядит хорошо. Даже очень хорошо. Только лицо изменилось. Вернее, его выражение. Раньше она внимательно слушала жизнь, которая творилась вокруг нее, теперь претендует на то, чтобы жизнь слушала ее. И говорит только менторским тоном. «Постулирует», так, что ли, называется.

«Человек быстро привыкает ко всему хорошему», – это правильно говорят. Он бы, правда, еще добавил: «И еще быстрее отвыкает от всего плохого».

Придется, наверное, разводиться. Никто его не держит, дочь взрослая, ей все это вообще неинтересно. Дочь, несмотря на свои восемнадцать лет, как-то очень легко, по-американски, отошла от них и полностью погрузилась в свою новую жизнь.

А Родину теперь остается только счета оплачивать и чеки на имя дочки выписывать. Платить надо и за обучение, и за квартиру, которую она вдвоем с однокурсницей снимает, и за все полезное с приятным. Но Родин рад за дочку и готов тянуть сколько нужно, лишь бы она училась.

Неужели развод? Как трудно принимать такие решения. Жалко общую прожитую жизнь, когда тепло дома было там, где была рядом с ним его «малая Родина», - в любом месте, в любой стране.

Впереди, вероятно, много разных чужих женщин и одинокая старость. Новую семью ему вряд ли удастся создать. И не потому, что слишком поздно.

Он вспомнил отца на скамейке в больничном парке. Вот когда он его понимает. Да, «укатали сивку крутые горки». Горки у каждого свои, а результат общий. Жизнь еще не кончилась, и лет еще не так много, а сил уже нет. И для того, чтобы ввязываться в серьезные отношения и чтобы создавать новую семью.

***

… Да, ну так и чего дальше делать-то? Домой идти - страсть, как не хочется.

Он обвел взглядом публику в баре. В темном углу сидела соотечественница, со спины видно. Их тут со всего бывшего Союза столько крутится – тучи. Вот и эта внимательно, не забывая брезгливо оттопыривать губки, оглядывала зал. Значит, знает, зачем пришла.

Подошел:

– Ну что, Миледи, говорим по-русски?

Она сделала «удивленное лицо»:

– Ой, да вы откуда знаете?

– Ой, да не так и трудно догадаться. «Подумаешь, бином Ньютона…», - помнишь, конечно, откуда?

С готовностью дернула головой:

– Конечно.

Ладно, все с ней понятно. Это даже к лучшему.

– Сама откуда? Из столицы, конечно?

– Из Петербурга.

– Ага, я так и понял. Конечно же, из него самого. Взрослых дяденек обманывать не надо. Понятно говорю? А то и по заднице можно схлопотать.

Порозовела, шутку приняла. Открыла свой блестящий, липкий ротик.

– Тебе двадцать один-то есть? Здесь ведь строго!

– Мне уже двадцать три.

– Ну, тогда полный порядок, а то подумал, что ты еще маленькая. (Врет, конечно. Наверняка, ей уже под тридцатник подкатывает.)

– И чем мы занимаемся в свободное от посещения баров время?

– Пока ничем…

– Ну, это дело хорошее. Устаешь, небось?

– Я на риэлтора скоро пойду учиться.

– О, Господи, как же мне повезло! Ну ладно, пока ты еще не риэлтор, приглашаю убить этот чудный вечерок. Совместно. Тебя как зовут?

– Мэри

– Ага. У меня тоже такая есть. Дома.

Напряглась.

– Да ладно, шучу. Попить чего хочешь? Рустам, коктейль даме, пожалуйста. Ох, и сколько нас же тут. Вокруг одни компатриоты.

До гостиницы добрались на такси. Чтобы самому сесть за руль не было и речи. А потому на выходе не удержался и добавил еще на посошок.

Это была даже не гостиница, а дешевый двухэтажный мотель на первой линии, на самом берегу океана. Хозяин – толстый кубинец Мигель, Мишка по-нашему, старый знакомый, свой человек.

В номере подошел к окну задернуть шторы. На балконе, в ярко освещенном дверном проеме соседнего корпуса, тоже стоял загорелый мужик. Он был уже раздет, и только внизу темнел треугольник плавок. Улыбнулись друг другу. Потом мужик повернулся, и Родин увидел его бледный зад.

– А «король-то» голый… – меланхолически отметил про себя Родин, – и вот так всё в нашей жизни. Ты к ней с улыбкой, а она к тебе - голой жопой…

После алкоголя тянуло на обобщения и душевный разговор.

 

Погнал девицу в душ, заставил отмокать под горячей водой. Предупредил, что любовью будут заниматься втроем. «Мэри» испуганно оглянулась. Вот дурочка.

– Ладно, третий вот он, на тумбочке лежит. Сама же спасибо мне скажешь.

Она обиженно поджала губки.

– У меня свои есть.

– Верю, верю. Но мои-то получше будут.

– Почему лучше?

– Потому что дороже. Еще вопросы есть?

Кровать была старая, лежала на полу прочно, прямо на брюхе, безо всяких там ножек. По-медицински быстро пальпировал ей грудные железы. Ничего еще сиськи, свои. Железистые.

Жалко. Да не того, что свои. А того, что когда-то для него это были не сиськи, а грудь – волшебное, заповедное место на женском теле. Когда-то каждый раз он удивлялся тому, как тяжело, тепло и мягко умеет заполнять женская грудь его ладонь.

И вообще, все куда-то ушло. И прошлая питерская жизнь часто кажется почти что сном. Неправильно, что расстояние не лечит. Оно делает свое, часто полезное, дело. Вот и его боль как-то пообмялась. Или привык он уже за столько лет к ней?

В памяти остались какие-то смутные всполохи, отдающие иногда в сердце. То далекое лето и тот несчастный щенок. Запертая на ночь конура. Внутри – рой ос. Как же он, бедный, жил тогда? Ведь он пытался по-своему все объяснить, он плакал, заглядывал им в глаза. Он убегал от конуры в самый дальний угол участка. Он просил понять его. А они, никто, даже не попытались.

Заслонку перед конурой подпирали поленом и шли спать. И злились на бесконечный, жалобный вой, который всю ночь не давал никому спать.

Кстати, он до сих пор не мог понять, зачем щенка на ночь запирали, что за необходимость такая была? Сейчас уже никто ему не объяснит. Глупо как-то выглядит, но это было так.

– Будешь хорошей девочкой, сделаешь все, как надо, – не пожалеешь.

Она опять удивленно открыла свой ротик:

– Ой, а как это - "как надо?"

– Ну, ты целкой-то не прикидывайся.

Опять хлопнул по звонкой заднице.

Весело захихикала. Сползла с подушки.

Запоздало поинтересовалась:

– Ой, а вас как зовут?

Пауза. Закрытые глаза.

– Зови меня Фудзиямой.

Брови к макушке.

– Ой, а вы чего это, японец?

Пауза. Вздох.

– Практически, да.

Глава II

– Ну что, срочная операция? Вот видишь, я даже не спрашиваю, где ты был. Сама тебе вариант подсказываю. Ну, давай, давай, наври мне!

– Я же тебя не спрашиваю, где ты бываешь.

– Ты знаешь, какая у меня работа. У меня переговоры, практически, круглые сутки, презентации, сделки. Мне продохнуть некогда.

На Машкиной шее и груди расцветали багровые пятна. На лице – улыбка. Было очевидно: она не знает, что делать, как реагировать. Спрашивать его – глупо, поскольку и так все ясно. Делать вид, что все нормально – тоже глупо.

Уже под душем Родин усмехнулся. Ну неужели Машка, эта давно уже захватанная чужими мужиками, прокуренная баба, настолько наивна, что думает, что это у него первая, как говаривал «Гарант», «загогулина»?

Ах, если бы она знала, сколько бы мог – при желании – рассказать ей толстый Мигель. Но Мигель такого желания не имеет. Он любит деньги, и ему нравится Родин. И поэтому жена никогда не о чем не узнает.

Вместе с водой Родин смыл с тела память о «Мэри», а с души – чувство легкой вины перед женой. Надо было быстро собираться на работу.

– В субботу мамаша моя приезжает. В кои-то веки решила осчастливить. Ты слышишь? Хотелось бы, чтобы ты при ней свое лирическое настроение не демонстрировал. Слышишь ты меня?

Машке очень хотелось скандала. Надоела эта молчанка, тишина в доме. Хотелось, наконец, сказать ему все. Сказать, что он сам, только сам во всем виноват.

… Он гордится, что остался в профессии. Ха! А она гордится тем, что как раз не осталась в профессии. Каждый при желании может найти, чем гордиться.

Хотя и она могла бы, например, галерею свою открыть, и, опять же, деньги хорошие иметь. Но она выбрала этот, более надежный путь. И вот у нее свое агентство недвижимости, и четыре девки из бывших союзных трудятся на нее. И еще один латинос.

Только трудно примириться с тем, что ей, искусствоведу, выпускнице университета, приходится ублажать этих скотов – новых русских. И особенно обидно прогибаться перед их женами. Она же каждую видит насквозь: вчера еще вдоль шоссе на морозе выплясывала, а сегодня: «Ой, да мы так не привыкли, ой, да не можем себе ни в чем отказывать…»

А она, Машка, как бы она ни пыжилась, все равно так и останется для них обслуживающим персоналом и женой какого-то костоправа.

Настроение было испорчено. Родин давным-давно не видел тещу. И, слава богу.

– Вот баба, – неуважительно думает он, – Машку родила – это раз, за еврея того, Фиму, что вызвал их, замуж вышла – это два. И потом еще умудрилась пристроиться, это при взрослой-то дочери и внучке – это три. Теперь она –жена богатого американца, живет в Хэмптонс, самом престижном пригороде Нью-Йорка, в полном шоколаде.

Он снял со щеки след от пены, положил станок на место. Так, помылся, побрился, причесался. На него из зеркала смотрел не старый еще мужик с помятой мордой.

В детстве мать считала, что глаза у него голубые, и называла его «Колокольчик». Глаза у него просто серые. Узкие, почти калмыцкие, глаза, неровный нос, перебитый когда-то в школьной драке, светлые волосы. И, как ему всю жизнь говорят: «волевой подбородок».

Родин этот подбородок давно уже ненавидел. Это было похоже на публичное обязательство, которое он никому не давал.

«Волевой подбородок» был не причем. Он и с другим, менее «волевым», смог бы добиться всего, что уже сделал. Дело в характере, а не в лицевой кости. А подбородок, что, его и нарастить можно – у пластического хирурга. Они это сейчас делают хорошо.

Только вот «олигархом» ему уже не быть, это он точно знает, надо бы и жене это понять. Придется ей или искать какого «завалящего» из них, или уж с ним дальше мучиться.

Он все никак не мог понять, где то «полено», которым подперта дверь на волю из их общей комфортабельной конуры. Он не боится потерять дом и все, чем они обросли в Америке. Он все заработает себе сам. Дочь тоже уже не причина. И жена уже не та. Но все же, все же…

Может быть, действительно, нашим женщинам противопоказан бизнес? Раньше одним из самых привлекательных качеств жены было умение быть благодарной.

Она была благодарна мужу за то, что он всегда был ей надежной спиной, за которой можно чувствовать себя в безопасности.

Была благодарна отчиму, за то, что тот вспомнил о них, и они смогли уехать.

Она была благодарна жизни за то, что та не проехалась по ней катком, не вышвырнула ее на обочину.

Тогда она еще иногда задумывалась о том, что благополучная жизнь и тем более благополучная женская жизнь – это, скорее, исключение из правила.

Подруги по университету с удивительной последовательностью одна за другой пополняли ряды одиночек, разведенок и тех, кто живет просто по привычке.

Но в подробности Маша старалась не вдаваться.

И потому не знала, что такое тихое отчаяние по ночам, когда подушка мокрая и переворачивать ее на другую сторону бессмысленно, потому что она уже мокрая и там.

… И вот на смену одинокой ночи приходит день и вместе с ним ощущение, что жизнь – она рядом, только руку протяни. Но это чужая жизнь, чужое тепло и чужие мужья.

И посторонним туда «В.», как было написано у Пятачка на двери.

А если кого-то это не очень смущает, тогда – честь и хвала им, отважным воительницам и обаятельным захватчицам. Тем, кто не мучает себя разными неудобными вопросами. Кто просто знает: «Мне можно. Потому что мне нужно».

Маша смутно догадывалась, что тем, кто «за бортом», - плохо. Но думать об этом не хотелось, а своего Родина она никому не отдаст. Пусть только сунутся.

И только к своей матери Маша не чувствовала никакой благодарности и избегала говорить о ней. Это была та самая «мамаша», которая собралась к ним в гости. Как водится, в самый неподходящий момент.

 

Через день после последней «загогулины» Родина жена официально проинформировала его, что уезжает с клиентами на неделю в Панаму оформлять сделку.

– Ну что за баба, – такой подлости Родин не ожидал.– Ни с какими клиентами никуда она не едет. Будет день и ночь своего латиноса за одно место держать. Может, в Панаме, может, еще где. Не суть.

А ему, Родину, придется в субботу встречать тещу в аэропорту и жить с ней в одном доме целую вечность. Да еще делать вид, что у них с женой все замечательно.

Продолжение следует



Партнеры