Сбитие мечт. Хроника пикирующего детства. Ч. 1

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА

27 октября 2014 в 15:44, просмотров: 1882

Из Москвы. Окончила филологический факультет МГУ. Последние годы вместе с мужем, сотрудником ООН, живет в Нью-Йорке. Член Американского ПЕН-клуба.Член Международной гильдии писателей. Победитель различных российских и международных литературных конкурсов. Публикуется в периодических изданиях России, Германии и США. В настоящее время в России вышел сборник новелл автора.

Сбитие мечт.  Хроника пикирующего детства. Ч. 1

– И о чем твои «Сбития»? О войне?

– Не скажу. Я стесняюсь. О школе.

– Да это ж когда было!

– Это было позавчера. Я так чувствую.

В компании существовала своя иерархия, и поддерживалось равновесие сил. Деление проходило как по вертикали, так и по горизонтали.

Две пары девочек, в каждой паре свой лидер. Между лидерами – свои отношения и скрытое соперничество за право быть первой отличницей и, вообще, первой.

Глава I. Милочка

Милочка существовала в компании только для баланса. Нужна была четвертая на нижнем уровне. Без нее конструкция потеряла бы свою устойчивость. Милочка в компанию совершенно не вписывалась, шла на твердую тройку и не очень от этого страдала. В своей семье она была единственным и любимым ребенком. Дома за трогательную и неуклюжую грацию ее называли Козленком.

Напрасно беспокоились когда-то дед с бабкой, выдававшие будущую мать Милочки за слесаря с завода имени Войтовича. Их дочери выпала счастливая семейная жизнь. Муж оказался положительным, домашним, дослужился на своем заводе до мастера смены и как бы олицетворял собой редкий пример сознательного гегемона, ради благоденствия которого и затевалась вся та заваруха, которую Милочка вместе с одноклассниками изучала на уроках истории.

Историю в школе вел Яшка, он же Яков Ильич. Лысый и маленький Яшка больше всего любил цитировать киношного Ильича и, казалось, в эти минуты, он сам, с выброшенной вперед рукой, стоит на броневике. Над ним издевались, придумывали про него разные похабные стишки, рисовали на стенках его плешивую голову с подписью «Наш Ильич» и еще кое-что похуже.

Да, ну это просто к вопросу о гегемоне.

 

Мать Милочки рядом со своим мужем чувствовала себя почти аристократкой. Ее отец когда-то служил в «органах» и ездил водителем на «воронке». На память об этом времени в доме остались нарядные коробочки, а в коробочках – изящные драгоценности. Кому они когда-то принадлежали, не знала ни ее мать, ни даже бабка.

Эти драгоценности Милочка надевала на школьные вечера и этим очень смущала весь педагогический состав. Но беспокоиться было не о чем. Милочка росла простой и неиспорченной девчонкой. Любила она книжки про революцию и беспомощно отступала перед премудростями школьной программы.

Милочка не любила учиться вообще, но больше всего ее терзали гуманитарные дисциплины и извращенная пытка под названием: «А теперь, ребята, выскажите свое мнение». Своего мнения, как правило, не находилось, и она, тоскливо заведя глаза к потолку, с ударением на местоимение «по-моему» выдавала пересказ того, что смогла усвоить из учебника. Получив очередной трояк, Милочка удивлялась несправедливости мироустройства и не понимала, чего от нее хотят.

Ей нравилось оставаться козленком. Поэтому с девятого класса, то есть, с того времени, когда все девочки в классе уже укрепились на позициях взрослых барышень, она стала заплетать две тоненькие косички и носить почти детское платьице с белым воротничком.

Учителя улыбались, глядя на это редкое исключение на фоне подкрашенных грудастых кобыл, которые почему-то все еще торчали в средней общеобразовательной школе. Вскоре Милочку избрали старостой класса.

В учительскую за школьным журналом она обычно бежала, по-детски подскакивая на одну ногу. Милочке хотелось быть маленькой и слабой, и это у нее получалось. Свое сложноподчиненное положение в компании она принимала с удовольствием.

Глава II. Лариса

Лариса училась много и трудно. Кроме того, она еще серьезно занималась музыкой. Школа была старая, довоенная и совсем не престижная. Но в пролетарской округе ее считали непростой и называли еврейской. В том же здании размещалась еще и музыкальная школа. Поэтому в каждом классе стояло пианино, а дети почти поголовно занимались музыкой.

На переменках в каждом классе кто-то обязательно садился за инструмент и аккомпанировал, а остальные пели, чудовищно перевирая английские слова, «Дом восходящего солнца» или «Песню о друге» Высоцкого, ну и многое другое, конечно. А иногда бились на спор – кто кого переиграет.

Ларису отдали сюда именно из-за музыки. Мать ее в молодости работала нянькой в разных богатых домах. Там она после войны, деревни и голодухи и увидела хозяйских детей, нажимающих крошечными пальчиками на черно-белые клавиши. Это было очень красиво, и она решила, что в будущем ее собственные дети будут так же сидеть с прямыми спинками на круглых одноногих табуретках и прислушиваться к диковинной штуке под названием метроном. Бог послал ей ребеночка совсем поздно, когда по тем временам и рожать-то было стыдно.

Но сначала Бог послал ей мужа. К этому времени мать Ларисы уже приобрела рабочую специальность, выдвинулась по партийной линии и стала заметным человеком у себя на ткацкой фабрике. А он валялся в канаве и был мертвецки пьян. То есть, настолько, что поначалу она действительно решила, что он мертв, и только коснувшись его бурой шеи, поняла, что это не так.

Она взялась за его исправление и быстро сделала из него вполне подходящего спутника жизни. Был он сильно контужен в войну, говорить почти не мог, зато был предан ей и слушался ее беспрекословно.

Девять лет ушло на то, чтобы забеременеть. Наконец, после поездки по профсоюзной путевке на курорт блокада была прорвана, и родилась Лариса. Она была поздний ребенок с сильным опозданием в своем физическом развитии.

Мать всегда считала, что главное для Ларисочки – чтобы она «хорошо кушала». Ларисе полагались мужские порции за обедом, специально для нее мать гоняла отца на проходную мясокомбината за дефицитной сырокопченой колбасой сорта «Московская», которую так любил их ребенок.

Лариса послушно все «кушала», но расти не хотела и в четырнадцать лет все еще выглядела, как пятиклассница. Когда подруги уже вовсю отлынивали от уроков физкультуры по причине месячного недомогания, она еще и не подозревала о грядущих переменах в своем организме.

Мать шумно переживала Ларискино отставание, ставила в пример ее одноклассницу Женю и однажды даже осторожно поинтересовалась, как той удалось стать такой полной девочкой.

Женя молчала, еще надеясь на то, что она чего-то не поняла. Но это оказалось не так. Мать помялась, потом решила больше не деликатничать и специально для бестолковых объяснила, что «полная», вообще-то, означает «толстая».

Есть Женька с тех пор перестала. Лишние килограммы ушли навсегда. Обида осталась тоже навсегда.

Мать держала в строгости не только мужа, но и дочь. Выводя маленькую Ларису на улицу, она очерчивала мелом круг на асфальте и оставляла дочь внутри этого круга. А потом, уже ни о чем не беспокоясь, шла по своим домашним делам. Переступить черту Лариса никогда бы не посмела.

Воспоминание о чужих детях, старательно перебирающих клавиши, не отпускало, и главную ставку в борьбе за счастье дочери мать сделала на музыку и мокрое полотенце как основной инструмент воспитания.

Хорошие отметки в общеобразовательной школе тоже входили в систему ее приоритетов. Хотя, видя, как надрывается ее ребенок, мать переживала, зачем, кроме действительно полезных предметов, преподают еще такую муру, как историю с географией или литературу. Вид интеллектуальной деятельности, именуемый чтением, она понимала как процесс считывания печатного текста. Сама мать регулярно читала журнал «Здоровье» и от души жалела дочь.

Лариса была очень старательной девочкой, и ей даже в голову не приходило спрашивать себя, нравится ли ей музыка. Школьные уроки она тоже делала добросовестно. Цена успехов была высока. В классе все знали, что Лариска высиживает свои отметки задом и на каждом уроке истории добросовестно записывает, что Ленин был душою очередного съезда. Но ей на это было наплевать.

Ее мир был прост и ясен, поэтому среди четких правил и регламентов она чувствовала себя уверенно. Музыка для Ларисы относилась к тем неприятным дисциплинам, где она просто терялась от многообразия возможных вариантов. Сольфеджио еще туда-сюда, главное ноты не переврать. Но было решительно непонятно, чего хочет очкастая и вежливая Берта Моисеевна, когда, болезненно морщась, она просила убавить добросовестную мощь, с которой ее ученица ударяла по клавишам.

Лариска обиженно останавливалась, ожидая объяснений, а ее мучительница с тоской думала о том, откуда в этом тщедушном тельце столько дерева и почему эта миниатюрная головка не в состоянии уловить простую и изящную линию грустной сонаты.

Глава III. Женька

Третьей в компании была Женька. В младших классах мальчишки с удовольствием терроризировали ее, и на красные даты она каждый раз получала в подарок очередного игрушечного жирафа. В финале, дома у нее образовалось небольшое жирафье стадо. Женька в эту школу пришла позже и музыке, в отличие от многих, не обучалась. Ларису она отметила, когда та после уроков дотошно разбирала за роялем трудный пассаж.

Женька была нашпигована разнообразными комплексами, которые сама же вдохновенно отращивала и множила. Когда на переменках за инструмент садились самые яркие девочки и мальчики, у нее наступали черные минуты. Вскоре вопрос о музыке встал ребром. Она поняла, что без возможности вот так же сесть за пианино и лихо пробежаться пальцами по клавишам ей не жить.

После серьезного разговора с родителями пианино было взято напрокат и установлено на дефицитных метрах коммунальной квартиры. Женька обзавелась разнообразными самоучителями игры, сборниками детских пьес и с остервенением накинулась на нотную грамоту. За партой она теперь не просто сидела, а бесконечно перебирала пальцами по краю, мысленно повторяя упражнения и гаммы. Через два месяца она уже играла детские пьески и сама подбирала «Цыганочку». Час торжества приближался.

Дружба с Ларисой опиралась на музыкальный авторитет новой подруги. Женька благоговейно прослушивала вальсы и полонезы в ее исполнении и узнавала многое из того, что требовало систематических занятий.

Училась она хорошо. Но были вещи, которые она совсем не понимала, и правило Буравчика вызывало в ней такую же тоску, как у Милочки просьба «высказать свое мнение». То, что не давалось сразу, она брала измором, тщательно оберегая свою тайну и не желая расставаться с обаятельной репутацией безалаберной пятерочницы.

Женька очень любила свой тесный, шумный, веселый дом, где часто собирались друзья, сослуживцы и просто знакомые ее родителей. В семь лет она уже твердо знала, что обязательно напишет обо всем этом книгу. Эта книга, конечно же, выйдет под псевдонимом, и ею будут зачитываться все. А она никогда никому не признается, кто же настоящий автор такого удивительного и нужного людям художественного произведения.

Школьные каникулы Женька обычно проводила в одном и том же ведомственном пионерском лагере. Там были стандартные деревянные корпуса, гипсовые горнисты вдоль дорожек и обычная зарядка по утрам. А пионерами там были дети советских дипломатов. Слова «консул», «советник», «посол» рано вошли в Женькину жизнь, сразили наповал своей недоступной красотой и изуродовали не только ее детскую, но и всю последующую жизнь.

Эти пионеры жили в других московских домах, учились совсем в других школах с приставкой «спец». Они помнили улицы Парижа и Рима, сравнивали бассейны в посольствах Дели и Мехико. Упоминать названия стран считалось дурным тоном, обычно речь шла сразу о конкретных городах. Отечество, наоборот, обозначалось несколько отстраненно и глобально.

Так что из Лондона возвращались не столько в Москву на Фрунзенскую набережную, сколько вообще в «Союз». Чемоданы у всех были мягкие, с яркими наклейками. Мальчики ходили в немыслимо красивых штанах синего цвета с желтой строчкой по швам и нашитыми на задние карманы тиснеными кусочками кожи. А лакированные туфельки девочек с бархатными бантиками напоминали туфельки сказочных принцесс.

Женька, со своими сандалиями из «Детского мира», ощущала себя репьем среди фиалок и в школе никогда не рассказывала о своей жизни в летние месяцы. Постыдное, оголтелое вранье о себе, которое очень быстро вошло в привычку, унизительная зависть и ясное понимание своего несоответствия «дипломатическому окружению» делали ее каникулы совсем безрадостными. Каждое лето она пыталась завоевывать авторитет всеми доступными ей средствами и тосковала по чужой красивой жизни.

Ее любимая летняя подруга первые десять лет своей жизни прожила с родителями в Нью-Йорке. Это была тихая, прозрачная девочка, питавшаяся стихами, как бабочка нектаром. После обязательных утренних коллективных мероприятий они вдвоем уходили на дальнюю поляну и ложились в высокую траву. И Люба читала по памяти Женьке известного Пушкина и совсем неизвестную Цветаеву, книги которой в Америке были более доступны, чем в Москве. Она рассказывала, что дома у нее любят Пикассо и Дали, а для нее самой главный художник на все времена – Моди, то есть Модильяни.

В лагерь Любу обычно провожали оба родителя. Во внутренний двор высотного здания МИДа, откуда начиналась дорога в летние каникулы, спускался со своего одиннадцатого этажа ее отец, элегантно-суховатый и немолодой. Мать Любы была, напротив, симпатичной кошечкой, сошедшей прямо с обложки журнала «Америка» или «Советский экран». Темные очки бабочкой, тонкие шпильки на стройных ножках, шелковый леопардовый тюрбан на голове.

Пройдет много лет, и, оказавшись уже сама в своей первой загранкомандировке, Женька прежде всего купит на свою валютную зарплату лакированные туфельки с бантиками, как у принцесс, шелковую леопардовую повязку на голову и очки бабочкой. Но это будет потом.

 

Больше всего Женька любила читать и писать сочинения. Она сама делала из чистого листа суперобложку и рисовала там цветными карандашами какую-нибудь сцену по содержанию. С возрастом оформительские работы прекратились, но любовь к сочинениям осталась. Тетради каждый раз не хватало, поэтому Женька заранее вставляла туда еще одну. При единодушном отвращении, которое класс испытывал к свободному изложению своих мыслей на бумаге, Женькино пристрастие вызывало к ней уважительный интерес Елены, которая вела русский и литературу.

Глава IY. И другие действующие лица

Елена Владимировна считала свою жизнь неудавшейся. Она была выпускницей Ленинградского Университета, окончила филологический факультет, самый престижный из гуманитарных факультетов. Училась в одно время с Пьехой-философкой, часто об этом вспоминая, но отзываясь о ней очень сдержанно. Поработала в Германии и Венгрии, где преподавала русский язык.

Но потом появился муж, двое детей, и ей пришлось устроиться обычным учителем в ближайшую от дома школу. Муж Елены работал в каком-то НИИ, занимался теле- и радиоволнами. Ей это было совсем неинтересно, и втайне она считала мужа недостойным своего развитого интеллекта и тонкого вкуса.

Она сама шила и вязала себе элегантные наряды и в условиях тотального дефицита всегда выделялась из толпы, как инородное тело. Проблема с телом действительно существовала. Елена обладала мягким, глубоким голосом, благородными чертами лица и узкой талией. Все портило то, что было ниже. Бедра были чудовищной ширины и полноты. Сама Елена была в отчаянии. Всем общешкольным фотографиям она делала, как шутили коллеги, обрезание, то есть превращала коллективный портрет «в рост» в «поясной», и только после этого раздавала оставшиеся от фотографий полоски своим ученикам.

А муж баловал ее, любуясь ее утонченностью, вкусом и бедрами. По мере своего карьерного роста он начал выезжать в небольшие командировочки за границу. И если на уроках мальчики по-прежнему пристально рассматривали Елену со спины, то девочки теперь замечали то новые замшевые сапожки, то голубой свитер из настоящего «королевского» мохера, то просто подкрашенное, чуть возбужденное лицо учительницы, которое говорило о том, что муж вернулся из очередной командировки.

Елена не очень любила своих учеников, видя в них, за редким исключением, серую заурядную массу. Появление в классе Женьки ее обрадовало. Теперь Елене было кому рассказывать то, что являлось не только очередной темой урока, но и предметом ее личной привязанности.

Мысленно Елена обращалась только к ней и часто даже не замечала, как хитрая Женька втягивала ее в литературную дискуссию. А класс обычно замирал, боясь нарушить незапланированный обмен мнениями и нетерпеливо поглядывая на часы. Тома, однажды побывавшая на таком уроке в качестве завуча школы и ни слова из сказанного не понявшая, после такой дискуссии вышла на переменку с пятнами по лицу и шее.

Тома была физичкой и грозой всей школы. Она жила в области, и в школу ее привозил верхом на служебном мотоцикле муж-милиционер. Несмотря на кардинальную несхожесть, Тома и Елена дружили. Физичка тоже была невысокого мнения о нынешнем поколении учеников: физику не понимают, делать ни черта не хотят. Но, в отличие от Елены, особенно ни с кем из них не церемонилась и любила «им врезать». На уроках связываться с Томой боялись, зато после о ней слагали легенды.

Рассказывали, что она собственноручно, прямо на уроках физики, ножницами стригла ранний пух на подбородках старшеклассников. Двух девиц отправила с городской контрольной домой переодеть «не по возрасту дорогие» сапоги на тапочки, а за контрольную поставила им пропуск. Она сама, в рамках борьбы с курением, проверяла кабинки в мужском туалете и однажды наткнулась там на пожилого математика Петра Федоровича, справлявшего малую нужду.

Тому цитировали и, в отместку за унижения, смеялись над ней всей школой. Когда Юрку Никольского, самого остроумного и ядовитого парня из класса, вызвали по этой причине на педсовет, он, выбрав правильную стратегическую линию, сразу же заявил, что в жестоком глумлении над преподавателем физики виноват сам преподаватель физики, подрывающий собственный авторитет своими «ступенькими, ошибькими и отметкими». Педсовет, жаждавший крови и мяса, не смог устоять. Коллеги улыбались и на Тому старались не смотреть. Она была, в общем-то, неплохая тетка, только в школу пошла совершенно напрасно.

Никольский в классе считался главным пижоном и западником. Он единственный побывал вместе с родителями в командировке за границей. Дома у него стояли на полках фотографии Гаваны, засушенные морские звезды и кораллы. Юрка был толстым и невозмутимым. Он глотал книги так же, как и свои любимые бутерброды – вдумчиво и в огромных количествах.

Отец у него умер, жил он с младшим братом и матерью, такой же толстой и остроумной. Юрка сам следил за могилой отца и однажды, увидев свой садовый инструмент в чужих руках на соседнем участке, нецензурно призвал злоумышленника к порядку. Потом мучился и при следующей встрече извинился, потому что ощущение солидарности перед этими могилами оказалось сильнее.

Чувство юмора у него было взрослое, и потому учителя боялись попадаться ему на язык. Его шутки тут же становились достоянием несуществующей тогда еще гласности. Никольский сидел вместе с Женькой. Они на пару делали политинформацию для класса, и их парту в шутку называли диссидентской.

Это слово все произносили негромко и с оглядкой, чувствуя крамолу в самом его звучании. Школа была действительно еврейской – среди учителей значились рафинированная «немка» Эмма Львовна, у которой девочки тайком перенимали хорошие манеры, взрывная, но справедливая географичка Раиса Давыдовна, деликатная биологичка Юлия Борисовна.

Юлечка была полненькая, с пухлыми пальчиками, немножко наивная и смешная. И мало кто знал, что вместе со своей матерью прошла она по пятьдесят восьмой статье. Мать умерла в ссылке, а Юлечка вернулась в Москву, выучилась и стала работать в той школе, где раньше работала ее мать.

Была добрейшая «англичанка» Маргоша с покатыми плечами, выпуклой талией и темными рачьими глазами. У Маргошки были две импортные кофты, которые она через раз одевала на работу. Кофты были в идеальном состоянии и хранили вдоль рукавов аккуратные складки согласно своему положению на полке шкафа.

По их цвету можно было быстро уточнить день недели. В понедельник одевалась розовая, во вторник – бирюзовая, в среду – опять розовая и так до субботы. Каждый урок Маргошка начинала с вопроса о дежурном по классу. Она говорила, что если ее ученики научатся по-английски грамотно отвечать на этот вопрос, свою миссию она будет считать выполненной.

Но однажды в школе появилась еще одна «англичанка». У нее был зычный голос и мужские брови. На первом же уроке старшеклассники узнали, что у Америки в президентах было два Рузвельта, что Австралия является частью Британского содружества и что пролетариат во всех выше обозначенных странах не так уж сильно мучается от голода и холода.

Говорила новая «англичанка» с учениками только по-английски, не входя в положение, что к этому никто не приучен и что ее не понимают. Дебора Яковлевна привела в школу и свою дочь. Дочь выделялась среди детей огромным вороньим носом и замкнутым характером. Ее сразу же невзлюбили. Дебора же уверенно шла по темам учебника английского языка, но временами от утвержденного плана отклонялась. Делала она это в тех случаях, когда говорила о «режиме».

Непонятные слова тяжелым грузом ложились на безмятежные умы рядовых советских школьников. Было страшно и неприятно. А Дебора все чаще переходила на запретные темы, и все более невозможные вещи узнавали от нее старшие классы.

В финале, собралась делегация возмущенных комсомольцев и пошла с жалобой в райком. Дебора с дочерью скоро исчезли. Потом говорили, что они уехали в Израиль. Прошло много лет, и комсомольцы повзрослели, а некоторые стали даже членами Партии, бережно хранящими в памяти свой первый политически зрелый поступок.



Партнеры