Я не бросал своих женщин...

Алексей ГАМЗОВ

20 февраля 2016 в 16:25, просмотров: 2493

Родился и закончил школу в г. Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области.  Там же окончил факультет журналистики Кемеровского государственного университета. Всю жизнь с небольшими перерывами работал по специальности, в основном на телевидении – в Кемерово, затем в Новосибирске, в Москве. Автор двух книг «Полноценный валет» и «Был таков».  Стихи появлялись в журналах «Октябрь», «День и ночь» и прочих изданиях различной толщины. Много путешествует, как в связи с работой, так и по собственному желанию. В настоящее время работает в русскоязычной газеты Таиланда выпускающим редактором. Живёт попеременно то в России, то за её пределами.

Я не бросал своих женщин...

*  *  *

Как причинное место 
оголяя прием, 
по дороге из детства 
да в родной чернозем, 
через яростный вереск 
пробиваясь на свет, 
словно рыба на нерест –
промелькнула, и нет –
все, что было под кожей, 
передам по рядам, 
но вот это, похоже, 
никому не отдам: 
этот флуоресцентный 
глаз-алмаз в небесах – 
несомненную ценность 
для сказавшего «ах», 
этот даже не голос – 
хронос, взятый внаем, 
полоскавший мне полость 
первосортным сырьем, 
этот промысел смысла, 
исчисленье числа 
с вящей помощью дышла, 
коромысла, весла. 
Вот работа для плуга – 
я ль не плуг твой, Господь? – 
ради воздуха, духа 
резать землю и плоть, 
быть, покуда не лягу 
и легка борозда – 
и трудом, и трудягой, 
и орудьем труда. 

 

*  *  *

Сами себе аплодируйте крыльями, птицы!
Город проводит вас в странствие, тысячелицый.
К югу, ребята! Довольно бесцельно носиться
в небе столицы!
Сонмы дерев, как неделю не бритые спички
машут ветвями вослед: «До свидания, птички!
Преодолейте, любезные: тучки; кавычки;
силу привычки».
Перелетая гурьбой за урез горизонта,
что же вы ищите, шустрые? Бунта ли? Понта?
Не удивлюсь, если попросту воздуха: он-то
и разряжён  так,
чтобы впустить и вместить вас. Так будьте же скоры,
будьте смелы, поглощая равнины и горы,
пусть пощадят вас стихии и винтомоторы,
сети и своры.
Вы-то летаете вольно, а мы, не в пример вам,
разве что в адских машинах, подобны консервам,
а на земле мы рабы своим грусти и нервам – 
как в Круге первом.
Род человеческий, занят своим аты-батом,
кесарь, рожденный елозить – завидуй пернатым!
Это они, а не мы, воспаряют к пенатам –
белым, кудлатым.

 

 

ГЕРОЙ

 

Место временное, время местное, шесть ноль-ноль.
Герой уже на ногах и готов ко своей голгофе.
Он жарит сосиски, разрезанные повдоль,
пьет то, что он называет кофе,
подходит к двери, на ходу вспоминая пароль.
Но в энном акте, в такой-то по счету картине
становится ясно, что пьесе не будет конца.
Взгляд застывает на праздно свисающем карабине.
Зритель уходит. Герой опадает с лица.
Марионетка преломляется посередине.
Потом герой убирает грим, угадывая в морщинах:
довольно ли на этого мудреца простоты? 
Пока такой же герой, по ту сторону пустоты,
весь в амальгаме, как свинья в апельсинах,
ватным тампоном закрашивает черты.
Следующее «потом» наступает скоро:
по телу героя гуляет улыбка породы Чешир,
герою душно. Он смутно любит открытый ворот.
И вот водолазка сорвана, летит в окно, как нецелый Плейшнер,
падает и накрывает город.
По этому поводу немедленно наступает ночь.
Герой не спеша рассценивается, как светило,
которого нет, а за окнами так, точь-в-точь,
как в куда, знатоки говорят, не пролезть без мыла.
Рот уже на замке, но зевоты не превозмочь.
Теперь герой настолько раздет, что уже ни капли
не напоминает свой собственный всем известный фотопортрет:
какая-то ветошь, использованные прокладки, пакля.
Наконец, герой раздевается полностью, превращает себя в скелет
И вешает себя в шкаф до следующего спектакля.

 

 

ГОРНИЙ ДРУГ

 

Слабо ли в райские врата,
не причинив себе вреда?
дух оперировать без боли
слабо ли?
Слабо, витийствуя – рожать?
о братстве петь – из-под ножа?
фабриковать, вскрывая вены
катрены
о смысле сущего? Слабо в
двух пулях выразить любовь,
сказать, мол, верю и надеюсь,
прицелясь?
Слабо не обломать перо,
построчно потроша нутро,
дословно на Сибирь, меся грязь,
ссылаясь –
источник счастья и обид, 
что столь же чист, сколь ядовит?
Короче говоря, слабо ли
на воле?
Любимая, прости меня:
и жить без этого огня
невыносимо, и, тем паче, 
иначе.
Я сам себя загнал, засим
я сам себе невыносим,
и – чудо – лишь тебе, постылый,
под силу.

 

*  *  *

Застудился самый главный орган.
По живому – корка; загнан; согнан.
Как петух, назначенный для плова,
кровью бьется, ходит безголово
сердце, колготит не по уму –
не могу согреться потому. 
Пригублю-ка зелена вина я.
Порция бурды – как жизнь, двойная.
Повод для высасыванья пальца:
мол, не так ли ты меня, страдальца,
мой Господь, вытягиватель жил,
пригубил – как будто приглушил?
Будет срок, объявят траур в доме,
втиснут в ящик, дырку в чернозёме
на два метра в глубину смотыжат,
подведут кредит и дебет – ты же
так и будешь рассекать озон
шизым облаком, как пел Кобзон.
Где мои морально-волевые?
Жернова, висящие на вые.
В черепной коробке – мысль тверёза,
как заноза, та, насчёт навоза,
та, что светит превратиться в г…
вашему покорному слуге.
Горний друг! раз никуда не деться
просто помоги согреться сердцу.
И еще – снесу ли? – попросил бы
чтоб не зряшно, чтобы не вполсилы,
на колени встал бы, как дурак,
чтоб – сполна мне. Раз потом – никак.

 

*  *  *

Про зверей из тех, что
не еда
мне хватает текста
едва.
Ходом черных через
черный ход
зверь имеет дерзость –
идет.
Кони ходят рысью,
рысь – конем:
этакою близью
рискнем.
Как орлом пятак не
пал на пол,
пятаком не звякнет
орел. 
Вот он, страх лесной и
полевой,
вот он, поклик совий
и вой.
Кандидат на мясо,
на бобах,
дожидаюсь часа
впотьмах:
за квасной, скоромный
альфабет
переломит кто мне
хребет?
И не ты ли, Боже,
с полстроки
всадишь мне под кожу
клыки?

 

*  *  *

Я не бросал своих женщин,
я просто сходил на нет,
выскальзывал из тенет – 
ниже, медленней, меньше –
приспосабливал старые клешни
для иных кастаньет.
Я не чурался отчизны,
я просто не верил ей,
выскальзывал из теней
очередной харизмы,
самодостаток жизни
чаял главней.
Я не был искателем правды,
я просто искренне лгал,
предпочитал карнавал,
прелести клоунады,
я сроду не знал, как надо – 
я только слагал.
Высоких чувств не любил я,
я просто к ним не привык,
предпочитал плавник
отращивать, а не крылья,
от песенного бессилья
срывался на крик,
но в нем-то и было пенье.
А нынче – разлад и тишь.
На грани срыванья крыш,
на самом краю терпенья
скажи, что делать теперь мне?
что ты молчишь?



Партнеры