Провернуть бы аферу

Алекс ТРУДЛЕР

31 января 2017 в 15:30, просмотров: 1922

42 года, Израиль, Беер-Шева.  Лауреат фестивалей "Дорога к Храму" 2014, 2016 в Иерусалиме, "Эмигрантская лира" 2015 в Льеже и "Арфа Давида" 2015 в Назарете. Победитель (3-е место) интернет-конкурса "Эмигрантская лира" 2015/2016. Лауреат конкурса "Кубок Мира по русской поэзии” 2016.  Печатался в журналах "Кольцо А", "Московский Комсомолец”, “45-я параллель", “Зарубежные задворки", "Буквица" и других

Провернуть бы аферу

города

город Я встречает тебя собой
и ведёт по каменным узким тропам,
говорит - торопится, вразнобой,
как смешной торговец из конотопа.
чердаки, подвалы, разломы плит -
улыбаться пробует, улыбаться.
а внутри-то теплится? - говорит.
сколько лет? - наверное, всё же двадцать.
ещё полон хрупких ретортных дум,
разгоняет ветер до самой сути,
надевает свой выходной костюм
и выходит вечером - "выйти в люди".

город ТЫ встречает меня тобой,
и ведёт тайком к вернисажам, книгам,
говорит с припухлостью над губой,
вспоминая детство, фонтаны, ригу.
заслоняя вывески, тень для глаз,
улыбаться пробует, улыбаться.
что снаружи? - тёплое напоказ.
сколько лет? - наверное, девятнадцать.
ещё "эр" грассирует в слове двор,
и причёска сбита навстречу ветру,
что ломает замки и сущий вздор
и уносит шляпки и сны из фетра.

город МЫ встречает ревниво нас
и идёт за нами, виляя следом,
и молчит старательно битый час,
словно наш язык для него неведом.
обнесён стеною. там - ров. там - вал.
а внутри-снаружи - толпа народа.
узелок на память бы завязал.
сколько лет? - наверное, нет и года.
ещё редок утренний холодок
за мембранной гранью дверного скрипа,
и пытает золото оселок,
чтобы нас по мелочи не рассыпать.

 

Господин можжевеловой бури

Господин можжевеловой бури,
повелитель черничных тревог,
ты всегда благосклонно нахмурен,
если непредумышленно строг.

По окраинам мира, с печалью
рассовав по карманам следы,
ты спешишь за малиновой далью
в заповедный притон чехарды.

Канарейку сжимая в ладони,
черепашку вертя на весу,
от невидимой глазу погони
ты уйдёшь в двадцать пятом часу.

И поднимется миростроитель,
а за ним легконогая лань,
чтобы добрый и ласковый зритель
протянул изумлённую длань,

чтобы рухнул последний вояка,
рассмеялся великий немой:
как незряче ты выйдешь из мрака
по нехоженой тропке прямой.

Голова отделится от тела,
а душа пробудится от сна,
чтобы вновь рисовать неумело
неразборчивые письмена.

Лейтенант оловянных кадетов,
монсеньор паровозной тоски,
ты опять появляешься где-то,
серебром оправляя виски.

И хрустит под ногами солома,
провожая небесную грусть.
Ты исчезнешь, порывом влекомый,
ну, а я за тебя остаюсь.

Провернуть бы аферу

Провернуть мне хотелось аферу в любимой стране,
где по горло - камней и по пальцам - гористого леса,
обитатели - мирны, с мозгами чуть-чуть набекрень,
днём - скромны и ботаны, а ночью - легки и повесы.

Все живут по часам, исповедуя то ли ислам,
то ли верят в Христа, в большинстве же они - фарисеи.
По расчётам святых они шествуют в трамтарарам,
разбивая молитвы на крохи вселенской идеи.

А дела остаются подбитой синицей в руке,
журавли улетают за сказкой в холодные страны.
Провернуть бы аферу по-царски в смешном парике,
и молчать о содеянном так, как молчат партизаны.

Счастье - близко, я знаю. Спасение тоже грядёт.
Всех простят и отпустят. Меня же, конечно, посадят.
Не надолго посадят. На месяц. Забудут на год.
Я сидеть буду тихо, как русский разведчик - в засаде,
не смотря в объектив на прощально-победный блицкриг.
А как выйду - рвану за удачей к предтечам.

Сохранить бы мечту и товарищей не изувечить,
не сточить бы слова об язык.

 

третий лишний

когда года светили театралам
и небо уравнения решало
о прочном равновесии вещей
плодились комментарии вселенной
пародии на черные измены
комедии со вкусом кислых щей

сидела плотно публика в партере
снимали труп поэта в англетере
и режиссер командовал мотор
валились в кучу люди кони люди
простые люди без каких-то судеб
таящие в глазах немой укор

газетной полосы припухли веки
ещё полны водою были реки
ещё зияли окна чистотой
и улыбался каждый третий лишний
держась за сердце или за булыжник
придавленный коломенской верстой

как это было всё неоспоримо
в кругу друзей из иерусалима
читался бред высокий как с листа
потом все развалилось одичало
и новый день оттачивал устало
на куполах созвездие креста

и ты промок собрав в котомку чувства
потомок безыдейности искусства
и предок виртуальных площадей
где шум утих и на подмостки вышел
как из народа гамлет третий лишний
оставшийся последним из людей

 

рыбий хор

 

да кому они песни глубоких рыб...

Игорь Калина  

сиди и слушай топкий рыбий хор

чешуйчато прерывистые звуки

которым повар вынес приговор

по всем законам ку́хонной науки

 

смотри вокруг на длинные круги

на солнечные радиусы света

и отраженья прошлых береги

от будущих утопленных предметов

 

перебирай как чётки тишину

порывисто сужая ожиданье

и по́д воду затягивай войну

сиди и слушай молча до свиданья  

 

Заеды

 

                                                               Татьяне Половинкиной

Говоришь, недельная борода

от напрасной горечи губы рвёт,

так зае́ды лечатся - ерунда,

что от боли сжался в гримасе рот.

Голоса на пристани - ветерки -

намотают быстро в клубок слова,

лишь бы руки встретились - не с руки

было расходиться и горевать.

Далеко до встречи кисель цедить,

протянулись - к завтра - ремни недель.

Хоронись от выбора, чтобы жить,

неуютно прячась в семью и хмель.

 

-----------------------

 

...А в приморском городе кирпичи

от природной сырости взрыты мхом,

и соседка ушлая верещит:

Не грусти, кудрявая, поделом!

Ты рыдаешь: Что ему? - виноват.

Из тебя рутина канаты вьёт.

Через год, - ты шепчешь. Потом - назад.

Только дольше вечности длится год!

Постучится осень клинком в окно,

скособочит волосы на излом,

но не зря же городу - всё равно,

а живущим в городе - всё в облом.

Парадокс, не правда ли? Времена

отказались вовремя от чернил.

 

-----------------------------

Тихо плачет женщина у окна.

 

------------------------------

Горько плачет пьяница у перил.  

 

тридцать три

день чернеет в облаках
старым колдуном,
прожитое терпит крах,
рулит в гастроном
загрустить, печаль крепя
водкой в 33 рубля.

вяло будущность грозит
пальчиком сухим.
удалён аппендицит,
поменялся грим.
на дороге из костей -
33 ведра вестей.

ночь обнимет, зачерпнёт
на длину ковша,
не задушишь старый год,
подлая душа.
за спасибо продают
в 33 заблудший люд.

вынь, положь, да класть не смей!
ишь чего просил:
карта бита, дам червей
для живых могил.
ритм из памяти сотри,
на экране - 33.

 

сидит индеец у тропы

Все лежит перед тобой. Твоя Тропа находится прямо перед тобой. Иногда она не видна, но она здесь. Ты можешь не знать, куда она идет, но ты должен следовать Тропе.

Индейская мудрость  

сидит индеец у тропы затерянной в лесу,

отважный чучипу сидит с трофеем на весу.

он вертит снятый скальп врага, перо макая в кровь.

ревниво солнце небо жжёт, индеец супит бровь.

чего он ищет в жаркий день, вдали от жарких битв?

а голод долгого пути под ложечкой свербит.

в ручье спокойная вода труп вражий не несёт,

плюёт индеец чучипу на мудрость тихих вод.

деревья шепчут: уходи! твоя тропа пуста,

чего ты ждешь, склонившись вниз к подножию куста?

молчит индеец, как немой. и рядом мир затих.

индеец, братцы, не дурак. он сочиняет стих -

о том, как он убил врага и вышел на тропу,

а солнце, сука, небо жжёт. потеет чучипу.  

 

#словомжизнь

река давно иссохла, и дотла
сгорела осень в огнемётном лете.
лениво ночь над городом текла,
и месяц загорал на парапете.

по каменистым выбоинам - влёт -
гуляли парки полупьяной кодлой,
злопастный брандашмыг и бармаглот
за ними вертихвостывали гордо.

насмешливый и гулкий мелкий бес
верстал журнал без выхода на плаху,
и режиссёр паранормальных пьес
не виртуально корчился от страха.

все книги и поля укрыл ковёр
непреходящей скорби о былом, и
сочилось мироздание из пор,
зло крылышкуя ангелу на стрёме.

...............

ты сам себе не веришь. и бежишь
по высохшему руслу, отражаясь
в чужих словах под тегом #словомжизнь.
а жизни нет. давно.
вот - жалость!
жалость.

 



    Партнеры