Я помню встречу с Окуджавой

Валентин РЕЗНИК

27 февраля 2017 в 15:47, просмотров: 812

Родился на станции Няндомо (система Каргопольского лагеря) Архангельской области. Окончил школу рабочей молодежи и с 14 лет до пенсии проработал слесарем-инструментальщиком шестого  разряд. Долгое время занимался в литературном объединении при автозаводе им. Лихачева и в молодежной студии Кирилла Ковальджи. Печатался во многих газетах, литературных журналах и альманахах. Автор четырёх книг.

Я помню встречу с Окуджавой

*  *  *
Где проходит граница
Между злом и добром?
Как тобою гордиться,
Мой приемный дурдом?
Делать вид, что не знаю
Подноготной твоей,
Мол, моя хата с краю,
Я не здешних кровей.
И сюда ненароком
По веленью попал
Сухорукого бога,
Что тогда правил бал,
Насаждал идеалы
Большевистской рукой
И страну сквозь каналы
Прогонял, как сквозь строй.
Но какой бы там масти
Ни был этот режим,
Ты и сам ведь отчасти
Заворожен был им
И служил ему честно,
Не щадя живота…
Хоть потом, как известно,
Чуть не с пеной у рта
Умножал укоризны,
Коим нету числа,
В адрес бедной отчизны,
Что богатой была
На правеж и на ласки,
На крещенье свинцом,
На красивые сказки
С незавидным концом.

*  *  *
Ну, а что тебе – эта вот родина?
Что ты так к ней душой прикипел?
Здесь была твоя мама угроблена,
Да и сам ты едва уцелел.

Скольких тут к «стенке» запросто ставили,
Выводили в «расход» без вины,
Что тебе эти «лениносталины»
И «единой Росси» сыны?

Наплетут, наболтают с три короба,
А потом – хоть трава не расти.
Ты жила ли когда-нибудь здорово? –
Только всё «пролагала пути»,
Побыстрей, покороче, пошире,
Не считаясь с нуждой и бедой.

Есть ли кто-то другой в этом мире,
Кто бы так обходился с тобой?...
Постороннему помощь оказывать,
По чужой убиваться судьбе…
Впрочем, мне ли, родная, указывать,
Как страдать и бороться тебе.

РОДИНЕ
         Тане Кузовлевой
1
Не меняю названье
Твоих бед и обид.
Ты – моё наказанье,
Мой растерянный вид.
Обречённый на муки
Жить с тобою в любви,
Я лижу тебе руки,
Что по локоть в крови.

2
Ты наломала столько дров
Моя опора и защита…
Я не желаю, чтобы вновь
Всё оставалось шито-крыто.
Чтоб твой загадочный архив
Хранил бессрочно тайны века,
Твою судьбу похоронив
В глухих подвалах и отсеках.
Чтобы себе наперекор
Ещё не раз давала маху,
Не видела б себя в упор
По дурости или со страху.
Чтоб изнурённая мольбой,
Себя борьбою истязала,
И как с протянутой рукой,
С протянутой душой стояла.

3
Жизнь отбивая где придётся
По милости добра и зла,
Зачем, рождённый инородцем,
Кормился с твоего стола?
Твоим напитывался духом
И восхищаясь, и хуля,
Но коль земля мне будет пухом,
Так пусть уж русская земля.

*  *  *
Я помню встречу с Окуджавой.
Октябрь. Шестидесятый год.
Грядущий шансонье державы
В музейном зальчике поёт.
Сначала были выступленья
Поэтов, а уже потом,
Он всё второе отделенье
Пел хрипловатым тенорком:
О снеге в марте умиравшем
И о троллейбусе ночном,
О Лёньке Королёве – ставшем
Его пожизненным хитом.
Не то, что бы он был в ударе
Или блестяще «выдавал»…
Он трогал струны на гитаре,
Как бы прослушивая зал.
И холодок капризной славы
Уже стелился, словно дым.
Ещё он не был Окуджавой,
Но быстро становился им.

*  *  *
Отишачив пол-века
На родную страну,
Пенсионным калекой
Лямку жизни тяну.
Весь в душевных недугах
И в телесных рубцах,
С неизменной подругой
В сердце и на устах.
В головных размышленьях
О труде и борьбе.
В холостых сожаленьях
О протекшей судьбе.

*  *   *
Пропадает пропадом
Родина моя
С колоссальным опытом
В области вранья.
С жаждою к восстаниям,
С тягою к вождям,
С точкой в Магадане
Весом в девять грамм.
Душу заколодило,
Быт, как на войне.
Пропадает Родина
По моей вине.

*  *  *
Ещё я в ногах у тебя наваляюсь,
Ещё настоюсь со свечою в горсти,
Так что же я так кропотливо стараюсь
Реестр твоих прегрешений вести.
С какой-то тупой и трусливой отвагой
Лелею любой отрицательный штрих
И рву себе душу журнальной бумагой
О неблаговидных деяньях твоих.
Прости мне внезапное это затменье
И желчную душу мою остуди.
Прости запоздалое – слишком  – прозренье
И плач на твоей милосердной груди.

*  *  *                                                Геннадию Русакову

Я удручен отчизной — что скрывать?
А кажется, еще совсем недавно
Я за нее готов был убивать
И умирать, хотя бы и бесславно.
Она меня пленяла широтой
И дерзостью своею восхищала,
Казалось мне, что за меня горой
Она не только на словах стояла:
Что если вдруг кромешная беда
Втянула бы меня в свою орбиту,
Она б всей мощью собралась тогда
И встала грудью на мою защиту.
Но, видно, что-то сделалось со мной,
Иль что-то с ней произошло, наверно,
Что за ее могучею спиной
Я чувствую себя все больше скверно.
Все эти словоблудные бои,
К имперскому мышленью тяготенье
Усилили сомнения мои
В возвышенном ее предназначенье.
Своей судьбой играя, как мячом,
Она попутно и мою калечит,
И даже если я здесь ни при чем,
То мне ничуть от этого не легче.

*  *  *
                                «я обрусел еще до рождения…»
                                                             Сергей Мнацаканян

Как ни была б душа ранима
Явлением погромных сил –
Я не косил под славянина
И псевдоним не заводил.
В общенье тесном и не тесном,
Травмируя иных людей,
Я говорил открытым текстом,
Что я еврей.
Отнюдь не только по приметам
Наружным или по заслугам…
Еврей по мухам и котлетам,
Не отделимым друг от друга.
И не завися от условий,
Стираемый не раз дотла,
Еврей по самой щедрой крови,
Что в жилах и из жил текла.

*  *  *
Петербург, Петроград, Ленинград.
А точней и общительней – Питер.
Ты мне больше, чем сват или брат,
В небогатом на радости быте.
Может быть, основной капитал,
Что всегда у меня под рукою, -
Грибоедовский узкий канал,
Облака над широкой Невою,
Колоннадный Казанский собор
И проспектов ампирное тело,
А еще тот кровавый позор –
«Ленинградское дело».

А не в столь отдаленных местах,
Где прошли твои детские годы,
Незабвенный покоится прах,
Ставший частью запретной природы.
А над ним ни креста, ни звезды,
Только ветер да хилая травка,
Да посильный свидетель беды –
Реабилитационная справка.
Да уставшее чувство, навек
Освященное взрослой слезою,
Что лежит под землей человек,
Навсегда разлученный с тобою.

*  *  *
Шестидесятники, погодки,
Моей судьбы девятый вал,
Я в те же был забит колодки,
Хотя и позже начинал.
И так же с вами был на марше,
Пускай немного позади.
Но вы сошли гораздо раньше
Со старта, с финиша, с пути.
И оттого печаль не тает,
И все сильней день ото дня
Мне вас — вот так вот! — не хватает,
Шагавших впереди меня.

*  *  *
Здравствуйте, Осип Эмильевич! –
Милостью Божьей поэт.
Долго в забвенье томились Вы,
Прежде чем выйти на свет.
Выпало сделаться классиком,
Рупором чьих-то идей,
Необходимым, как пасека
Для пенсионных людей.
В планах издательства прочно Вы
Заняли место своё,
Кончился быт замороченный,
И началось бытиё –
Воспоминанья, свидетельства,
Правдоискательский зуд.
На языке человечества
Это бессмертьем зовут.

ИГОРЮ ВОЛГИНУ

Ничем особенно не связанный,
Ни душу не щадя, ни глаз,
Читаю «Братьев Карамазовых», –
Не помню уж, в который раз.
Ах, эти братья непутёвые!
И что мне, собственно, до них.
Их увлечения рисковые,
Их игры в мёртвых и живых.
Мне бы давно в упор не видеть
Их мир, где страсти правят бал.
Но что мне делать с этим Митей,
Что жизнь мою перепахал?



    Партнеры