Перечитывая Набокова

Марина ДЗЮБА

3 марта 2017 в 15:14, просмотров: 735

Родилась в Омске. Детство и юность провела в Казахстане –  в Целинограде, ныне Астане. Закончила Новосибирский пединститут, преподавала английский в школе, работала техническим переводчиком. Вот уже лет десять как поселилась в деревне, занимается художественной берестой. Стихи пишет с детства, никогда нигде не печаталась.

Перечитывая Набокова

Я вижу тебя

Миры висят на тонких перемычках,
порой соприкасаются слегка,
и улетает в космос перекличка:
– Ты здесь?
– Я здесь.
– Ты видишь?..
– Нет пока.

И тетивой натянутая леса
звенит, дрожит, прозрачна и тонка.
– Я тут, я тут, – доносится из леса.
– Я с вами, – откликается река.

Миры парят, их равновесье хрупко,
чуть больше зла – и замутится взвесь.
Но кто-то мне протягивает руку
и шепчет тихо: я с тобой, я здесь.

Свисают вниз светящиеся нити
с чужих, во сне увиденных небес.
Сквозь толщу незначительных событий
я почему-то знала о тебе.

Мне теплый ветер раскрывал объятья,
и на ухо шептал: смотри, смотри!..
Его увидеть легче на закате,
когда все небо заревом горит.

И я послушно напрягала зренье,
и вглядывалась в отблески огня.
– Ты здесь? – Я здесь, в соседнем измереньи.
Я рядом, друг. Ты видишь ли меня?..

Все связано, и я тому порукой.
Тел единенье, как слиянье звезд.
Не все ль равно – влагать ли руку в руку,
или сплетаться кончиками кос?..
     
Песок еще горяч, вода прохладна,
синеет небо, лист осенний рыж…
Таков мой мир, но что-то в нем неладно,
и будет лучше, если поспешишь.
     
Года идут. И таинство все ближе.
Я жду, пока не позовут домой.
Еще чуть-чуть – и я тебя увижу,
мой брат, пришелец долгожданный мой.

Как гроздья дышат, вспучиваясь важно!
И волос перетянутый дрожит.
Я жду тебя, и мне совсем не страшно,
когда Земля в агонии кружит.

Миры висят, и гроздья мерно дышат,
переливаясь, радуясь, любя…
И скоро я скажу тебе: я вижу.
И ты мне скажешь: вижу я тебя.


Перечитывая Набокова

А ведь у каждого в жизни был свой потерянный рай –
Рождественка, Выра, Шир ли, а может, другая дыра.
Свои  тропинки из сада (усадьбы,  лесной глуши),
свои цветные картинки на задней стенке души.

Камера же обскура чуть искажает предмет.
Было иль не было, дура, прошли миллионы лет,   
но все возвращается снами  о тех, кто упокоен почти
в сумрачном слое памяти бабочками в горсти.

Острое чувство счастья – его не стереть, не смыть.
Яркие пятна платья, арбузный запах зимы,
щенячья преданность дружбе, первый удар под дых,
первые спазмы мужества, первый незрячий стих.

Жизни свои расшатывая, превозмогая мигрень,             
смотрим,  как кожа  матовая переходит в шагрень,
но этот экран дрожащий, ускользающий свет –
вот он-то и настоящий, ничего больше нет.

                                                   
Вий

Оберегай, оберегай,
крылом бессильным закрывай
свой тесный маленький мирок,
где бесы рвутся за порог.

Не поддавайся, не сникай,
кричи, вниманье отвлекай,
борись, хоть знаешь всё равно –
твоё гнездо обречено.

Повремени, повремени:
остались считанные дни –
под  распростёртое крыло
ворвётся чудище обло.

И рухнут наши рубежи
под натиском трескучей лжи.
Не трожь, не лапай, не замай
мой маленький домашний рай.

Уже готовы корабли
отплыть от выжженной земли,
от бедных разорённых нор
в свой поднебесный Валинор.

Уже сигналит дилижанс…
Помедли, дай последний шанс!
На разграбление врагам
родного дома не отдам.

Я мелом очерчу кружок.
Не дрейфь, Хома, держись, дружок.
Терпи до первых петухов,
не торопись сорвать засов,

молись, не поднимая глаз,
чтоб Вий не обнаружил нас,
чтоб хаос в щели не проник –
повремени, повремени.

Город
Просыпалась под крик павлина,
на волнах качалась соленых...
По камням Иерусалима
я бродила в толпе влюбленных

в эти храмы, врата и башни,
в недра древней его утробы
углубляясь все дальше, дальше,
от злосчастной своей хворобы.

По кофейням и по тавернам,
под свисающим виноградом,
я сидела, смывая скверну
своего домашнего ада.

Я смотрела с горы на Город,
на его белоснежный абрис,
чтоб скорее развеять морок,
поменять свой пароль и адрес.

Все забыть – и семью, и имя,
бросить все, к чему сердце никло,
чтобы встретиться со своими
под личиной чужого ника.

Я смотрела на эти стены
со следами былой осады.
Их касались святые тени...
Кто-то плакал в глубинах сада.

И почто же Ты нас оставил,
сам уйдя в край вечного лета?..
Без руля и ветрил отправил,
на мороз отпустил раздетых?

Дома холодно и тоскливо...
Так хотелось побыть другою.
Посади меня под оливой,
научи быть в ладу с собою!

Ускользнуть из дурного мира
я мечтала с самого детства.
Но куда бы я не стремилась –
от себя никуда не деться.

И, теперь уже в райских кущах,
сердце рыскает сукой гончей
и тоскует о том, что лучше,
где тебя понимают больше...

Помоги, научи отдаться
жизни как мельтешенью клипа,
чтобы хохот менад и граций
заглушил захлёбы и всхлипы,

Чтобы память о диком пляже,
очищающий шум прибоя
появлялись всегда, как стражи,
когда будет мне слишком больно.

И в лазурный бассейн, как в карцер,
я влекла свою злую порчу,
и косились седые старцы
на мои стенанья и корчи.

«You o'key? – I'm o'key» ...а хули?
Басурмане не любят слабых.
Только, бровь приподняв, вздохнули
о загадочных русских бабах.

Выйти замуж за мир хотела
апокалипсиса невеста...
Только жаль что в пределах тела   
неприкаянным нету места.           

А в деревне все те же грязи,
те же тяготы и заботы...
На скрижалях бы выбить фразу:
человек важнее субботы.

Тот, кто должен быть самым добрым,
только всех беспощадней травит.
Оловянный солдатик собран,
хоть и знает он,  что сгорает.

Фиг ли мне все пустые догмы –
я совсем из другого теста.
Все равно – ни вдали, ни дома
неприкаянным нету места.

                         
    

 

 

 



    Партнеры