Пожелание ныне здравствующему

Алексей ГАМЗОВ

13 марта 2017 в 15:36, просмотров: 667

Родился и закончил школу в г. Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области.  Там же окончил факультет журналистики КГУ. Всю жизнь с небольшими перерывами работал по специальности, в основном на телевидении. Автор двух книг «Полноценный валет» и «Был таков».  Стихи появлялись в журналах «Октябрь», «День и ночь» . В настоящее время работает в русскоязычной газете Таиланда.

Пожелание ныне здравствующему

*  *  *
Послушай, замолкает хруст.
Уже никто не топчет хворост.
Смотри, я набираю скорость,
я пуст.

Смотри, дорога извилась.
Смотри, вот я уже и точка.
Я исчезаю, одиночка
из глаз.

Смотри, полсолнца над землей.
Смотри, я вхож в него без стука.
Я исчезаю, потому как
не твой.

Не твой, не свой, ничей вообще.
Еще мгновение – и кану.
Подобен и праще, и камню
в праще

шагнувший путник – сам себе
причина и объект движенья,
род вызова и поклоненья
судьбе.


*  *  *
Умер виршеплёт, вернее, отмер:
попусту то сохло, то лилось.
Слово одинокое на отмель
выскочит и сдохнет, как лосось.

Человек меняет лёт на гнёт.
Абсолютный слух сменяет сплетней.
Складывает крылья и идёт:
некрасивый, тридцатитрёхлетний.

Живы ли икринки в иле, или
нету жизни в жанре низовом?
Муха копошится в рыбьей гнили:
точка черная на розовом.


*  *  *
Все, чего хочу достичь я –
деревянного обличья
(что-то вроде корабля)
в день, когда меня зароют
в этот чёртов астероид
под названием Земля.

Нет от сих до дали дальней
положения сакральней
положения во гроб.
Не без жатвы после сева:
со времен Адама с Евой
самый массовый флэшмоб.

Никакая не ошибка
крепко сбитая обшивка,
схороняющая тлен,
и напрасно небо кроет,
мглою бурен, истероид –
бурый холм ему взамен.

Я же невозможность рая
что ни час, осознавая,
примиряюсь, что ни час:
тем, кто умер затворённо
(то есть умиротворенно),
удостоен пары фраз

и прикопан – счастье. Счастье –
не на части, не в санчасти,
не в огне, не в облацех.
В век разлада вот награда:
сруб соснового разряда.
Так что больше мне не надо:
лечь в футляр – уже успех.


*  *  *
Находящийся на волоске
опохмелом скрипит по тоске,
и врывается в этот анапест
почерк Севера – мглист и разлапист.

Путь земной прочертив буквой «г»,
ты бытуешь в кромешной тайге,
Мефистофелю – Фауст-патрону
и свою доверяя персону.

Ты штудировал жизнь по слогам,
препарировал шелест и гам,
но теперь понимаешь, биолог:
век опалых иголок недолог.

Бросив жить, что теперь возопит
отучившийся шпарить пиит?
Что звучит в нерифмованном, белом
крике кречета оторопелом?

Стадо – пастырям, ниву – жнецам.
А тебе остаешься ты сам.
Чем темнее на сердце, тем ниже
и темнее твой стиль. Так темни же.


Пожелание ныне здравствующему

Время, все-таки, странно устроено. Лица
младенцев просты и незамысловаты.
Взгляду, в общем-то, не за что зацепиться.
Иное у старичья – не лица, а результаты
самокопаний, свидетельства внутренних розог,
гематомы ума, проступивший под кожу мозг.
Таков был пред смертным одром Уинстон Оден:
на таких перекрестках слеза потеряет след,
так что плакать бессмысленно. Горек, зато свободен,
чистопороден, да что говорить – поэт.
Что касается критиков – как же, держи карман.
Что до критика, критик всегда румян:
прав был курчавый, негрила всея Руси:
уж наверное знал, как морщинами лоб крестить.

Пожелаю тебе, чтобы (раз уж лежать в земле
нам придется, хотя, хорошо б, попозже) –
чтобы каждая строчка впечаталась на челе,
чтобы каждый год расписался тебе на роже,
а иначе другим дешевле, себе дороже.

*  *  *
Остается немного: глушить коньяк,
спать до вечера, пачкать едой посуду,
и писать стихи без оглядки. Так,
как, наверное, после уже не буду:
рыба среди бумаг.

Остается лишь то, чем не пренебречь:
антология тропов, трюизмов, фальши,
остается, чего не отнять, сиречь
только верное средство продлиться дальше,
только родная речь.

Предложение распространяется
как зараза. Рука обрывает фразу
не на точке, а на ширине столбца.
Я по капле выдавливаю из глаза
небо и пью с лица:

«Это правда, что рукописи, того,
не горят, ведь бумага сродни навозу.
от нее не останется ничего,
разложившись на смысл и целлюлозу:
этакий статус-кво.

Вряд ли вспомнят тебя, нежильца, бобка
по сю сторону, только лишь весть о смерти
проплывет в виде утлого челнока,
управляема лошадью на две трети,
знаешь наверняка.
Посмотри на него: пожилой Харон,
будто сам себе конница и пехота,
переходит не Стикс уже – Рубикон,
поджигает ладью, и, лишившись флота,
тает среди колонн.

Так сиди ж за столом, полируя стиль,
вытанцовывай буквы, покуда вечен.
Потому как с изнанки не мрак, а пыль,
будет нечем назад посмотреть, и нечем
выговорить: «Я был».

 



    Партнеры