Я хожу по крышам и бордюрам...

Арина АЛАДЫШЕВА

28 апреля 2017 в 15:39, просмотров: 1963

 Родилась в 2002 году в Москве. Сейчас является ученицей 8 класса школы «Интеллектуал», призером Всероссийской олимпиады школьников по литературе за 9 класс. Изучает пять иностранных языков. Выступает со своими стихотворениями с 13 лет, часто посещает свободные микрофоны и концерты поэтических объединений.
 

Я хожу по крышам и бордюрам...

Китай-Городу

Солнце льется, расплавляясь, на жестянки сонных крыш. Я сижу в мгновенье мая, я прошу тебя: «Услышь!» Этот звон идет повсюду, колокольный и простой. Мы играем, мир в этюдах. Я прошу тебя: «Постой! Посмотри на небо между гладко-сизых облаков - это море так безбрежно,если ты наоборот на него посмотришь, сразу осознаешь чью-то суть». Непривычно камню-глазу видеть мир и вечный путь, что зовет куда-то, манит. Далеко и навсегда.
Вечереет. В каждой лампе сразу видится судьба, хорошо, что светом полна. Как стоваттный светлячок. Мне кричать бы во все горло, мне бы жить еще! Еще! ...
Превратилось солнце в блики. В мягкой дымке горизонт. В каждой жизни - многоликий, в каждом жизнь - один сезон. Догорает даль заката. Скоро вспыхнут фонари. Если жизнь твоя, как лампа, я прошу тебя: «Гори!»


*  *  *
Черночайной эпохой пропахший, без охраны и взрослой руки мой раскрашенный дом карандашный начинается с новой строки. В этом доме поселятся леди - те, что родом из прошлых веков. Будут думать старушки о лете у камина с остатками дров. Джентльмены раскурят по трубке, прочитают за завтраком «Таймс» и пойдут поливать незабудки между робких анютиных глаз. Ну а дети (они робинзоны) перестроят в корабль чердак, распоров все рубашки на волны. Штурман-дедушка - старый чудак смотрит хитро и, в ус усмехаясь, травит байки и сонных клопов. А по лбу пробегает косая не морщинка, а линия снов. Называет он бабушку чудом, что свалилось с небес на него, только все понимают, что с дуба в Лукоморье ее занесло к нам ветрами восточными: руки у русалок волнистей воды, в них влюбляются внучки и внуки. Ну а волосы их не седы, а политы процеженным светом от луны и немного от звезд, собирает их дедушка летом из развешенных птицами гнезд.
Ровно в пять собираются к чаю джентльмены и леди всегда. Дети сразу из дома сбегают - как индейцы в родные леса. Леди пьют кардамон или мяту - дети пьют из ручья и реки. Джентльмены берут аккуратно вместо блюдец лесные листки и бегут между древних деревьев и по камням с оправой из мха. Леди варят из ягод варенье, леди носят живые меха спящих белок, уставших за осень собирать золотые грибы.
Леди скромно и вежливо просят у деревьев просохшей коры для костра и на быстрый кораблик - очень нужен жуку-плавунцу. Он увидеть мечтал океаны, по экватору, как по кольцу, проскользнуть и исчезнуть в заливе неизвестного материка. Джентльмены из шарфа скроили тонкий парус. Дорога легка до широт озвездвленного неба (там у лунной дорожке конец). Машет дедушка с мачты: «Налево поворачивай, жук-плавунец!»
Леди вытрут платочками слезы, джентльмены, цилиндры подняв, пожелают лишь майские грозы, свежий ветер и пух-снегопад.
Дети бабушке носят охапки,  зверобоя и мятной травы, ждет их банка компота на завтрак и горячие с медом блины.
Отвлекутся и взглядом проводят, может, даже за ним побегут. Но вернутся - одной в огороде будет скучно русалке, а пруд уж зарос шелковистою тиной. Там живут только карпы на дне.
Вечереет. Задернут в гостиной занавески на старом окне и затопят очаг. Вяжут леди по салфетке на каждый цветок. А старушка мечтает о лете и о том, как под вечер тепло будет внукам и внучкам. Задремлет дед на кресле, как ласковый кот. Засыпают уже джентльмены, спит и детский веселый народ. Старый дом тушит окна, как свечи. Карандашные ставни скрипят.
Я тетрадь закрываю под вечер
Из нее вырывается сад.


*  *  *
Ремни из кожи и руки тоже,
Там кровь живая и сердца стук.
Все так похоже, что сердце гложет.
Я снова связан. Порочный круг.
На вдох и выдох, без перерыва,
Цепляясь взглядом за край окна,
Считаю криком ряды улыбок,
И так обрядом от сна до сна.
Прошу, потише. Я видел крышу.
Там прячут гнезда умерших птиц.
В груди не слышу тугую мышцу.
Не вижу слезы.
Вокруг
Нет лиц.

*  *  *
Кто-то вырежет мне на плоти мою личную форму жизни. В ней про все: по утрам встаете, промываете снова мысли и, почистив наждачкой зубы, выпиваете крепкий кофе. Непонятно зачем по трубам батарейным звучит Прокофьев.
Вы, одевшись, возьмете зонтик, или книгу - чай не промокнет. Что логично, заварка, вроде остается на дне осколка от сервиза с названьем чашка. Ты пойдешь по стране дождями, ноги в луже, а ты - в рубашке. Так неделями или днями. Так годами продлится осень, без начала и остановки, где автобусы ровно в восемь забирают билеты ловко, а пустой контроллер не дремлет и идет по своим маршрутам.
Ты за ним - словно старый гремлин, отвергающий смыслы шуток, на работу, а, может, дальше и до кладбища прямо в ногу. Ты сольешься в одно с лежащим на борту алтаря Дорогам, может, сбитым, а, может, сбившим. Никогда не возьмешь на веру. Остается молиться Кришне или славить одну Венеру, что в ракушке, но все ж стыдлива оказалась у Боттичелли. Я иду по бульварам криво, тротуар там - почти качели. Я взлетаю и вниз со свистом, как у пули из барабана. Вы откроете вашим визгом все сосуды меридиана, разобьете очки чужие, и неважно, какого цвета. Под ногами снуют машины - запятые среди сюжета у моей «наладонной» жизни, где судьба по остаткам кофе.
По утрам промывают мысли.
В батарее звучит Прокофьев.

*  *  *
Я тебе напишу. О тепле от комочка света -
Вместе с сердцем пульсацию он задает в груди.
А под кожей моей океан из чернил зудит
И нарушить негласное хочет скорее вето.

Я тебе напишу о нещадно травящем душу
И прибавлю к услугам сухое от слез вино,
Черепицу на крыше, фанеру. Одно лишь, но -
Ты не пьешь и не куришь. Зато ты умеешь слушать.

Не всегда говорить. Только знаешь? Мне все равно,
Ведь чернила по венам смешались с потекшей тушью.
Я, наверное, этим тебя и себя разрушу,
Но тебе напишу. Если мне вообще дано.

*  *  *
Я хожу по крышам и бордюрам, я не вижу воздуха и сны. А по трубам, как по каннелюрам, капает эссенция весны. Март пришел, но все стоят деревья (также как в другое время дня). Колет пальцы, мокрые колени. Ветер дует, будто бы маня, и, предатель, легкие снежинки, как веснушки (но наоборот) гонит под усталые машины. Бесконечно долго и вперед мыслями лечу за ними следом, забывая стены и режим. Мне порядок города неведом, я давно природой одержим, но, увы, ее могу коснуться лишь на крыше ломаной рукой. Усмиряю, как когда-то Луций, на запястьях ноющую боль, забывая про весенний лепет листьев робких и капельный брызг. Но срываюсь с ветками сирени на какой-то дикий рваный визг... Так по крышам бегают, не помня ничего, точнее, свои сны.
Снова зажимаю жизнь в ладони и колю эссенцию весны.

*  *  *
Гутен морген, моя Моргана.
Да, я знаю, что слишком рано.
Ты читаешь свои романы
до рассветного пенья птиц.

Только слышится шум из ванной
Волны Тихого океана
Водопадом текут из крана,
размывая пески границ.

Гутен морген, моя Моргана.
В кухне кофе вскипает рвано,
Не из Вены и из Милана,
не с прибрежных просторов Ницц,

А из рук, что дрожали пьяно,
Наливая напиток пряный,
Добавляя туда тимьяна,
кардамон и чуть-чуть анис.

Гутен морген, моя Моргана.
Поднимаясь с пружин дивана,
Ты на память читаешь Канта,
пропуская по пять страниц.

Я надену кольцо Урана
Аккуратно на безымянный.
Мир, не видя в тебе обмана,
упадет
пред тобою
ниц.


*  *  *
я хочу на море. седое море. со свинцовым цветом тугой волны. о таком писал, запивая горе, самый странный автор своей страны. я хочу запутать текучий ветер, я хочу услышать, как он ворчит: разорвать не вышло канаты-сети, он попался - старый, усталый кит. облака витают над горизонтом, а под ними стаи блестящих рыб. здесь своя свобода, своя забота, а потом недолго уж ждать весны. здесь волнистый камень и звон ракушек, облака по небу, как по воде. здесь не видно даже частицы суши - Атлантидой спит на песчаном дне. здесь полно хранится чужих историй, здесь нырнуть не выйдет до глубины.
я хочу на море. седое море. со свинцовым цветом тугой волны.


*  *  *
 Ты можешь не верить, захочешь - узнаешь, пройдя через дверь сто седьмого подъезда. Оранжевый кит пролетает над нами, собой потолок закрывая облезлый. Насыщенно рыжий, под цвет апельсинов, он машет хвостом и купается в ванне в обычной двухкомнатной чьей-то квартире, где спят по ночам на скрипучем диване, где двери поют, и исписаны стены, где крошки и пыль по углам вперемешку. Кит слышит рыдания, видит измены, он чувствует радость и чью-то поддержку. Он каждое утро плывет в коридоре, урчит, словно кот, отзываясь на ласки…
Он к людям привык и не хочет на волю. Он дарит нам часть апельсиновой сказки.

 

*  *  *
Он говорил о ночи долгие реки-речи. В тонны научных сплетен я не хотела верить. Шалью молочно-белой я закрывала плечи, родинки, как планеты средь атмосферных прерий. Я уходила в небо, в блеклый туман заката. Я не просила чуда - мне бы собой остаться, больше уже не надо. В ритме шальном стаккато бьются осколки мыслей, как по цепи реакций. Небо сегодня серо, небо сегодня глухо - «Если поверишь в космос, можешь пропасть навечно» - звезды и метеоры легче земного пуха, всем им одна дорога - путь одиноко-млечный. Я накрываюсь шалью, я никого не вижу. Я становлюсь дилеммой в мире противоречий. Он говорит о ночи, голову клонит ниже. (родинки по орбитам).
космос берет за плечи.

 



    Партнеры