Проходят дни, как фуга без прелюдий...

Анна АВЗАН

5 мая 2017 в 18:55, просмотров: 1201

Профессиональная пианистка, поэт и переводчик, родилась в Петербурге. Написала множество либретто для музыкального театра, перевела несколько пьес. Получила первую премию и гран-при музея Ахматовой за перевод стихотворений Жака Превера.  В 2016 году впервые опубликована в антологии «Литературная Евразия». С 2014 года живёт в Италии.  

Проходят дни, как фуга без прелюдий...

*  *  *
Волна отплывала, едва причалив,
иглой патефонной шипела пена,
кружился пластинкой пейзаж прощальный,
прозрачный, печальный, как вальс Шопена.

Фигурка на каменном парапете
грустила и горбилась, обещала,
что это навек, что нигде на свете
не будет так ветрено, так песчано.

Взлетает пассаж, а в конце пассажа
та нота, что знаем, еще не слыша.
В ней есть человек, что рукою машет,
и след самолета, что в небе вышит.

Любовь – акробат, а разлука – купол,
и мнится, еще для премьеры рано.
Но если прибой научиться вкупе
с тональностью слышать, ничуть ни странно,

что именно нас, не хранящих снасти,
ходящих по лезвию волнореза,
в конце рассекает печаль на части,
как скальпелем тоненьким, до-диезом.

*  *  *
Ах, сколько же раз ты мне все объяснял на пальцах –
про цель, про упорство, про как закалялась сталь.
А если я не хочу ловить никакого зайца?
А если мне просто нравится гнать их вдаль?

А если мне именно это всего дороже –
несделанный выбор, влюбленность в того, кто слаб,
бездумный разбег, безрассудное бездорожье,
подтаявший снег и следы ускакавших лап?

Да, именно так: распаляться быстрей ракеты,
играть в догонялки, раскручивать стрелки вспять
и думать: я тоже – заяц, гонимый кем-то,
жалеющим бег, не желающим догонять.

*  *  *
Выйду из дому с мыслью «не тронь,
не тревожь», выйду хмурой и злой.
А навстречу мне чья-то ладонь
распахнулась озерной водой.

Отпуская меня под залог,
горы в белых стоят париках,
колокольни на двух берегах
монотонный ведут диалог,

льют латунный, размеренный звук,
раскачавшись в нагой тишине.
И пока я на свете живу,
он всегда, он всегда обо мне.

Может, жить и остался один
повод, к миру последняя нить –
что несчастной немыслимо быть
наблюдателей этих среди.

*  *  *
Тот меньше спит, кто слишком много знает.
А голова веселая, дурная
спасается, как нежная Даная,
отдавшая невинность миражу.
Нам надо думать тише, осторожней,
рассеянней. Ведь даже подорожник
подорожал, и что теперь приложим
к больному лбу – ума не приложу.

К нам все печали вытянули выи,
но даже выпив мраморной воды их,
мы безучастны, словно понятые,
к тому, что в этом мире на авось
случается, творится, происходит,
рождается, кончается, проходит,
и кажется – глаголы на исходе,
а ничего еще не началось.

И нас заносит белым, белым, белым,
Но мы теперь к любым готовы бедам,
Мы шепчем : «Si vis pacem, para bellum»,
в мороз и в солнце ходим под зонтом
и разливаем что-то по бокалам,
чтоб все зардело алым, алым, алым,
чтоб было все и ничего не стало,
чтоб этот вечер – и потоп потом.

*  *  *
Глядеть глазами узкими, как излучина
реки, что сквозь пыльный город плывет, измучена
количеством небоскребов, мопедов, мусора
в нимбе чего-то вечного, словно музыка.

Галдеть голосами резкими, как пощечина,
не различать, где трасса, а где обочина,
корни пускать туда, где любое дерево
как ни тянулось бы – для вышины потеряно.

Жить в Поднебесной и не видать неделями
неба. Хрипя от смога, блуждая в темени
тесных трущоб, продираясь сквозь горы пластика,
память свою Пекином стирать как ластиком.

В желто-зеленом такси меж двумя печалями,
солнцем и проседью, музыкой и молчанием,
между словами, в уютном пространстве прочерка
ехать и ехать, не замечая счетчика.

*  *  *
Если жизнь проживаю, тебя ни мгновения не целуя,
если в утро любое спускаюсь, как узница в подземелье, –
это Парки слепые с изнаночной путают лицевую,
это пальцы, чертящие путь наш, небрежно дрожат с похмелья.

Сотни слов прорываются в воздух глухой, не дождавшись вёрстки, –
все о том, сколько вёрст до тебя, и который уж год проходит.
Если я до тебя не доеду, заглохнув на первом же перекрёстке,
если грусть утолю виноградом, иль чем-нибудь в этом роде,

Это все они трудятся – сыщется ль таковая?-
на какой-то немыслимой, крошечной судьболомне.
И не ведают лишь одного: если я тебя забываю,
то лишь только затем, чтобы завтра же с нежностью новой вспомнить.

*  *  *
Проходят дни, как фуга без прелюдий,
как строгий и бесстрастный контрапункт.
А люди что? Они всегда как люди.
Под гонг – обед, под колокол – капут.

Любой из них незримого безмена
крюком поддет и взвешен до кости.
Под вздохи – грусть, под шепоты – измена.
а смерть опять под «Господи, прости».

А жизнь поет, хоть через ноту лжет,
из неумелых пальцев утекая.
И пусть фальшиво, пусть нехорошо,
Но музыка, но музыка какая!

*  *  *
Вонзаются в тело планеты стальные занозы.
Одним – погибать, остальным – замереть и глазеть.
Любимого стылого города жаркие слезы
страницы чужих равнодушных омыли газет.

Гражданства, знакомых, дома, переулки тасуя,
я вспомню не раз, по ночам просыпаясь в поту,
как имя твое, сокровенное, гордое, всуе
на радио после рекламы вставляет болтун.

Храни свой порывистый холод, жестокий, бессрочный –
в нем все, за одним исключеньем, которых люблю.
Не смей, не умей называться горячею точкой,
а коль довелось – постучи по граниту и сплюнь,

и жди меня, жди. Про любовь, про печаль, про опасность
мы все с малолетства писали послушно в тетрадь,
чтоб стало уже и за школьною партою ясно,
на остров какой, если что, приходить умирать.

*  *  *
Изогнулся проспект дугой
под походкой твоей неверною.
Мнется нервной моей рукой
шелковистая шерстка вербная.

Двое грешников подшофе,
облачившись в пальто весенние,
мы в ночное идем кафе
в это светлое воскресение.

Пьешь, как будто творишь намаз,
говоришь мне сквозь зубы: «Деточка,
настоящего, может, в нас,
и осталось – вот эта веточка».

И, друг с другом ведя вразрез
разговоры религиозные,
не допив до конца шартрез,
вдруг спохватываемся – не поздно ли?..

И уходим во тьму одни,
осторожно шагами меряя
ночь, разряженную в огни,
как в дешевую бижутерию.

*  *  *
Друг мой самый старинный,
правды нет иль она такова:
все является глиной,
из которой мы лепим слова,
а порою и хуже –
ни на что не похожим песком.
Оттого мы и дружим,
и грустим в единении таком.

Затухаем, горим ли,
чертим петли иль прем напрямик,
мы реальнее римлян
не намного, и то лишь на миг.
Та, одетая в пеплум,
эта, в шелковом платье живом,
все является пеплом,
не спасти никого, ничего.

Может, в недрах природы,
вероятно, в каких-то горах,
есть такие породы,
что не знают понятия «прах».
Только нам не иначе,
как до Рима, до этих твердынь.
Оттого мы и плачем,
и смеемся, и учим латынь.

*  *  *
Восемь ступенек в нашем крылечке тоненьком.
Шесть пробегаешь, с седьмой попадаешь в тонику.
В комнате выпечкой пахнет, дождем и донником.
Птицы на цыпочках ходят по подоконнику.

В комнате занавески с цветами синими,
стены прогреты, а скатерти прорезинены.
Летом – полёты, а вечерами зимними –
карт шелестенье и стрекотанье Зингера.

А под окошком – тополь, что вырос выше всех,
а на веранде – столик с клеёнкой выцветшей.
Позже, когда нас жизнью истреплет, высушит,
только лишь это память на свет и вытащит –

как, не взобравшись ещё на бессониц насыпи,
к старой калитке мчался смешным и заспанным,
не обескровленным времени тусклым маревом
смуглым, беспомощным, смелым, счастливым, маленьким.

 

 



    Партнеры