"Гамлеты" и "демоны" Замоскворечья

21 августа 2001 в 00:00, просмотров: 1188

Как выглядела в 1917 году Пятницкая, видишь на открытках-фотографиях, выходивших в старой Москве. Какой была улица изнутри, как жили, любили и страдали ее обитатели, повествуют “Три года” Чехова. Главный герой, “Гамлет Замоскворечья”, родился и вырос на Пятницкой в доме отца, главы фирмы “Федор Лаптев и сыновья”. Купец-миллионер занимал верх двухэтажного особняка, где располагались зала, комнаты детей, спальня, кабинет, столовая, где еду подавала прислуга. А приказчики ютились внизу и во флигеле, по трое и четверо в одной комнате, ели из общей миски. Чехов понимал: такой жизни должен прийти конец.

— Москва — это город, которому придется еще много страдать, — сказал Чехов словами героя, убежденного, что Москва — замечательный город, а Россия — замечательная страна.

Страдания принесли молодые люди с дипломами императорских университетов. Один из них, Владимир Ильич Ульянов, на Пятницкой побывал, будучи присяжным поверенным. Его с радостью встречали в Большом Овчинниковском, 17/1. На этом доме белеет потемневшая от времени мемориальная доска. Посещение 23-летним волжанином квартиры в этом доме считалось историческим событием. Незадолго до визита будущего вождя два студента медицинского факультета Московского университета, Александр Винокуров и Сергей Мицкевич, сколотили из студентов группу единомышленников-марксистов. В советских энциклопедиях она почтительно именовалась: “Винокурова — Мицкевича кружок”. Этот кружок превратился в “шестерку” из шести активистов, организовавших “Рабочий союз”. От этих говорливых образований началась история Московского комитета партии большевиков, попытавшегося первый раз взять власть в городе в 1905 году.

Пушки заговорили тогда в декабре. Они били прямой наводкой по стоявшей в конце улицы типографии Сытина. Ее машины печатали сочинения Льва Толстого, Чехова, Максима Горького. (Позднее служил здесь корректором Сергей Есенин, женившийся на Анне Изрядновой, корректоре типографии.) Классики не раз приезжали сюда, где издавали их сочинения. “На днях я был у Сытина и знакомился с его делом, — писал Чехов. — Интересно в высшей степени. Это настоящее народное дело. Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика-покупателя не толкают в шею. Сытин умный человек и рассказывает интересно”.

Крестьянский сын Иван Сытин, окончивший один класс сельской школы, реализовал заветную мечту Некрасова:

Эх-эх, придет ли времечко,

Когда (приди желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что рознь портрет портретику,

Что книга книге рознь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Сытинская библиотека русских классиков из 100 книжек продавалась за три рубля, по три копейки за книжку. Проезд на конке стоил дороже. Книги выходили невиданными прежде тиражами, в сотни тысяч экземпляров. Сытин издавал четверть всех книг Российской империи, лучшую московскую газету “Русское слово”, журналы, календари, конторские книги, тетради.

Пятиэтажные корпуса на Пятницкой издатель оснастил новейшими импортными печатными машинами, ротацией для цветной печати, оборудовал великолепный литографический цех. На четыре этажа поднялся склад бумаги. На три этажа — дом с квартирами служащих. Типография обзавелась не только конюшней, но и автомобильным гаражом, автономным электроснабжением. Проект этого комплекса выполнил архитектор Адольф Эрихсон, построивший в Москве десятки деловых центров, особняков, доходных домов. Сытин заказал ему же здание редакции газеты “Русского слова” на Тверской, 18. (Этот дом позднее захвачен был главными большевистскими газетами — “Правдой” и “Известиями”.)

“Умный человек” утратил управление своим делом, когда началась стрельба. Не спрашивая хозяина, печатники выпустили “Известия Московского Совета рабочих депутатов”, призвавшие “объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее к вооруженному восстанию”. Это стремление привело к тому, что Пятницкую перегородили баррикады, в здании типографии засели боевики, стрелявшие в солдат. В ответ войска ударили снарядами по стенам типографии.

…В том году проживал на Пятницкой, 12, на пятом этаже доходного дома литератор Максим Леонов, служивший кассиром Московской конторы акционерного общества Джемса Бека. Его пятилетнему сыну вечером 4 февраля показалось, что в оконное стекло квартиры ударил ватный шар.

— В доме на Пятницкой мы жили, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. Окна нашего дома выходили на Кремль. Был синий зимний вечер… Там же застала меня весть о начале русско-японской войны, — рассказал мне Леонид Максимович Леонов. Ему я сообщил, спустя восемьдесят лет после описываемых событий, что его дом в Замоскворечье уцелел. Картину Москвы, виденную из окна, писатель запомнил навсегда и описал в “Барсуках”, романе, прославившем его в 25 лет.

“…Чуть не весь город лежал распростертый внизу, как покоренный у ног победителя. Огромной лиловой дугой, прошитой золотом, все влево и влево закруглялась река. Широкое и красное, как листок разбухшей герани, опускалось солнце за те темные кремлевские башни, пики и колокола…”. Мало кто мог так хорошо писать в ХХ веке романы, как Леонид Леонов, которого в молодости признали классиком.

После первой революции Иван Сытин наладил дело, оно процветало даже в годы мировой войны. Издатель прикупил землю у Тверского бульвара, задумав построить полиграфический институт. А на Пятницкой намеревался, вложив миллионы, соорудить Дом книги — центр российского просвещения. Всем планам положил конец 1917 год. Большевики закрыли первым делом газету “Русское слово”, все сытинские журналы, конфисковали и сожгли все календари на 1918 год, национализировали предприятие великого издателя, даровав ему жизнь советского служащего. Он умер своей смертью в Москве в 1934 году. Где и когда умер почитаемый издателем архитектор Эрихсон Адольф Вильгельмович неизвестно, очевидно, бежал от диктатуры пролетариата на историческую родину, бросив в Москве свои постройки.

Двухэтажный дом с мезонином на Пятницкой, 46, считается “рядовой застройкой Замоскворечья первой трети XIX века”. По этому адресу, согласно адресно-справочной книге “Вся Москва”, значилась Протозанова Фрида Вас., ж. п. п. гр., то есть жена потомственного почетного гражданина. И здесь проживал некто Як. Алдр. Протазанов. Без упоминания последнего не обходится ни одна энциклопедия, потому что жителем улицы до 1918 года был великий кинорежиссер Яков Александрович Протазанов. Он получил образование в Московском коммерческом училище. Но коммерции предпочел “великого немого” и успел снять до революции восемьдесят фильмов, экранизировав “Войну и мир”, “Бесов”, “Пиковую даму”. В его картинах главные роли исполнял самый выдающийся русский киноактер своего времени — Иван Мозжухин. Оба эмигрировали. Мозжухин остался во Франции. Протазанов вернулся в Москву и создал такие шедевры немого кино, как “Закройщик из Торжка”, “Праздник святого Йоргена”. Он снимал фильмы с 1907 по 1943 год и за все это время не стал “советским” режиссером, не выполнял “социальных заказов”. Его шедевры и сегодня можно смотреть с увлечением, без скидок на заблуждения эпохи. (Чего не скажу о созданном по заказу “правительственной комиссии” к 20-летию восстания матросов “Броненосце “Потемкине”: интересном гениальными эпизодами — знатокам и скучном — зрителям.)

Первый раз революция победила в феврале 1917. Узнав за обедом, что Николай II отрекся от престола, один из жильцов Пятницкой вышел из-за накрытого стола в соседнюю комнату и застрелился. Им был Сергей Васильевич Зубатов. Он входил в жизнь революционером, но повернул оружие против недавних товарищей, стал тайным агентом охранного отделения. В недрах охранки сделал головокружительную карьеру. В 25 лет стал помощником (заместителем) начальника, в возрасте Христа — шефом московской охранки.

— Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг — и вы ее опозорите, — поучал Зубатов молодых офицеров.

— Для меня сношения с агентурой — самое радостное и милое воспоминание, — признавался полковник на покое. Его агенты входили в ряды всех революционных партий, были в их первых рядах. Время на воспоминания появилось у Зубатова после вынужденной отставки в 1910 году. Полковник вышел из кабинета министра МВД и так хлопнул дверью, что посыпались стекла в приемной. В историю он вошел гением провокации, творцом оппозиционных партий, управляемых госбезопасностью. До него никому это в голову не приходило. По примеру полковника генералы Лубянки и функционеры Старой площади сотворили в годы перестройки подобные структуры, история которых пока не написана. “Говорить об острой актуальности идейно-политического наследия Сергея Зубатова — значило бы попусту тратить время: она очевидна”, — пишет один из современных аналитиков.

В упомянутой книге “Вся Москва” за 1917 год на Пятницкой, 49, значится: Зубатов Серг. Вас. — без упоминания звания, должности и телефона. Это адрес нашего героя, занимавшего тогда квартиру доходного дома. Полковник-монархист мгновенно, как гроссмейстер, проанализировал ситуацию на много ходов вперед. И точно просчитал: жить ему не дадут. Вынес приговор себе сам и сам привел его в исполнение.

Без опасения встретил большие перемены попечитель Третьяковской галереи Игорь Грабарь, живший на Пятницкой, 2, застроенной двухэтажными домами. В 1917 году он издал каталог реформированной им Третьяковской галереи. Вопреки завещанию основателя попечитель перевесил картины по хронологическому принципу, пополнял собрание, чего не желал Павел Третьяков. Грабарь начинал как пейзажист, русский импрессионист. Увлекся архитектурой классицизма, по его рисунку построено “Захарьино”, санаторий под Москвой. Разосланные Грабарем по империи фотографы снимали картины в частных собраниях и музеях для его капитальной “Истории русского искусства”. Такие снимки сделали во дворце князей Мещерских, где хранилась, как полагали владельцы, “Мадонна с младенцем” кисти Боттичелли. Все это известно.

Хочу представить Игоря Эммануиловича в ином свете, каким осветила его княгиня Екатерина Мещерская, встреченная мной двадцать лет назад. Она доживала в одиночестве свой долгий век в бывшей дворницкой дома графа Милорадовича на Поварской, 22. В том доме с матерью занимала некогда пятикомнатную квартиру. Оттуда Мещерских, мать и дочь, выселили, ограбили, вернув позднее рояль как орудие труда. Княгиня-мать давала уроки пения. Не было в Москве человека, более ненавистного княгине Екатерине Мещерской, чем покойный академик Грабарь. Новая власть назначила его руководителем музейного отдела Наркомпроса. Тогда Грабарь вознамерился создать в столице грандиозный “Московский Эрмитаж” из шедевров, конфискованных у побежденных. “Я не могу поверить, что ты принял активное участие в отобрании у княгини Мещерской ее Боттичелли. Или и тебя заразил общий психоз…” — писал Грабарю художник Александр Бенуа, эмигрировавший из революционной России.

Да, заразил сильно. Доставленная на Лубянку мать княгини встретила в коридоре ЧК Грабаря. По его наводке ночью увезли на грузовике 16 картин из собрания Мещерских. 17-я картина, самая ценная, затаилась, зашитая в штору. Дзержинский дал арестованной прочесть написанный им собственноручно проект смертного приговора гражданке Е.П.Мещерской за спекуляцию. В ответ княгиня написала записку: “Китти, отдай Боттичелли”. Что дочь исполнила, получив взамен мать. Ее заподозрили в намерении продать картину за границу, чего на самом деле у княгини и в мыслях не было. Но так навечно начертано Грабарем в постановлении правительства, подписанном Лениным. Грабарь считал, что “Мадонна с младенцем” создана не Боттичелли, а его учеником. Поэтому под картиной стоит с тех пор подпись “Школа Боттичелли”. Ее каждый может увидеть в музее на Волхонке, куда привела меня Екатерина Мещерская, рассказав историю, печалившую ее до смерти.

Пятницкую улицу вполне могли переименовать в Ленинскую: основания для этого были. Ленин не только ездил по ней из Кремля в Горки и на завод Михельсона, где выступал на митингах. (После такого митинга 30 августа 1918 года в него стреляла Каплан.) “Роллс-Ройс” Ильича дважды тормозил перед бывшим особняком под номером 64, занятым Замоскворецким РК ВКП/б/. Здесь он бывал дважды на собраниях актива, где, по его словам, “давно так хорошо себя не чувствовал”. В этом райкоме вождь состоял на учете. Руководила райкомом партийная дама в пенсне Розалия Землячка, она же Самойлова, урожденная Залкинд, партийные псевдонимы Демон, Осипов. Мужские клички товарищи дали не случайно, характером женщина обладала “нордическим”. Землячка по приказу Ленина без колебаний устроила кровавую баню в Крыму тысячам белых офицеров, попавших в плен к красным. Из Крыма, наградив орденом Боевого Красного Знамени, Демона перевели в Замоскворечье. Чистки и обмены партбилетов проходили тогда ежегодно, поэтому ежегодно в Кремлевском подрайкоме Замоскворецкого РК выписывали В.И.Ульянову(Ленину) новый партбилет. В 1920 году он был №527. В 1921 году — №224332/1977. Партбилет образца 1922 года имел №114482. В этом райкоме в 1927 году “вечно живому” выписали партбилет №1. Вот только партия не смогла остаться вечно живой и скоропостижно скончалась, потащив за собой в могилу сверхдержаву, расколовшуюся на пятнадцать осколков.

В пышный особняк на Пятницкой, 33, в 1935 году по принуждению въехал с чадами и домочадцами 88-летний Александр Петрович Карпинский, первый избранный президент Академии наук. Волевым решением большевики переместили ее учреждения из Петербурга-Ленинграда в Москву и тем самым сняли с насиженных мест сотни российских ученых, коренных питерцев. Свыше года президент под разными предлогами не подчинялся решению Сталина и только в августе 1935 года перебрался в отведенную ему резиденцию. В городе тогда осталось несколько человек, которым диктатура пролетариата оставила право обитать в отдельном доме. Прожил в этом особняке известный русский геолог недолго. На следующий год сюда въехал избранный президентом 77-летний ботаник Владимир Леонтьевич Комаров, проживший здесь десять лет.

…Советская власть построила на Пятницкой за все отведенные историей годы станцию метро “Новокузнецкая” и несколько больших домов, среди них кирпичную башню. На ее первом этаже помещалась пресловутая “Березка”, где торговали на доллары, обменянные на чеки Внешторгбанка СССР. Этим правом обладали люди, годами работавшие за границей и получавшие там зарплату в валюте. Вернувшись на родину, они могли наконец отовариться. Каждый в “Березке” мог воочию убедиться в преимуществах “загнивающего” капитализма и неизбежном крахе “развитого социализма”. Что и случилось десять лет тому назад.



Партнеры