Похороны собаки

28 февраля 2003 в 00:00, просмотров: 1174

Сын Марины Денисовны сидит в тюрьме по обвинению в бандитизме.

Сидит уже три года и будет сидеть еще, список подвигов производит сильное впечатление. Мать воспитывала его одна, убивать и грабить не учила, сама не воровала, всю жизнь работала на двух работах, теперь работает на трех. Она “бюджетница”, получает четыре с половиной тысячи рублей в месяц, моет полы в подъездах и изредка, когда повезет, сидит с соседским малышом. Но везет приблизительно раз в полтора месяца, малыш попался здоровый.

Каждую субботу в шесть утра она ездит на оптовый рынок за просроченными консервами, чаем и “запариками” из вермишели. Не просроченными, конечно, но такими, у которых срок годности вот-вот подойдет к концу. Сгущенка, если удачно попадешь, стоит восемь рублей, лосось и тушенка — десять. Тушенки и сгущенки нужно много, поэтому вся прихожая уставлена коробками. Мед к метро “Выхино” привозит старушка, у которой дочь живет на Алтае. Алтайский мед дорогой, но старушкин внук тоже сидит, поэтому Марине Денисовне — скидка. Сливочное масло приходится покупать у Татьяны, она повар в детском доме. Ворует Татьяна каждую смену, но помалу, теперь с этим строго. Иногда приносит йогурты и шоколад, ну, сахар, конечно. У нее двое маленьких детей и муж пьет, Марине Денисовне ее жалко, а Татьяне жалко Марину Денисовну. За сигаретами приходится ехать в Коньково. За носками по три рубля пара — на вьетнамский рынок у “Войковской”. Белье, обувь и майки лучше всего брать на Черкизовском, а вот носков по три рубля там не купишь.

Теперь обои и краска для стен. Не привезешь — не разрешат пронести лишние килограммы на территорию зоны, в отряд. Это ведь не взятка, это благоустройство зоны. Бумагу, фломастеры, клей, ручки и карандаши тоже взяткой не назовешь, это в спецчасть. Про лекарства, бинты и вату говорить нечего. Воспитатель Сережиного отряда любит карбонад — иногда соседка приносит, у нее муж водитель на Клинском мясокомбинате. А вот сырокопченую колбасу он выносит редко, а может, обманывает, самим ведь тоже жить надо.

Контролер Тамара Власьевна любит шоколадные конфеты, а Нина Михайловна — ликер. Привезешь — разрешат пронести на территорию муку, картошку, лишнюю упаковку стирального порошка.

Длинное свидание — целых три дня. Приедешь не вовремя — не пустят, поэтому приходится договариваться на работе. Отпускают, а куда деваться. Везет ее на старой “Волге” одноклассник. Это еще слава богу, что ехать всего триста километров, а у одноклассника в этих местах родственники, он ждет Марину Денисовну и денег за это не берет, только водку и сигареты. Раз в полгода она сует ему пятьсот рублей, так ведь это по-божески.

Все три дня она готовит, а сын ест и просит добавки. Спать им приходится на одной кровати, потому что вторая сломана, но сидеть на ней можно. Сын очень любит бананы, а они вон как подорожали.

Иногда она покупает себе колготки и по необходимости обувь, тоже, разумеется, на Черкизовском рынке. Об одежде речи нет, потому что все, что остается, уходит на лекарства.

Какие лекарства?

У ее матери, когда Сережа сел, случился инфаркт, а за ним — инсульт, а у Марины Денисовны начался диабет. Недавно Сережа написал в письме: “Как же ты, мама, справляешься? Правда, у нас почти все такие, как я, без отцов и мать три лямки тянет, но ты хоть иногда себе что-нибудь разрешай, а мне очень нужны деньги, пришлешь?”

* * *

А что, если посчитать, во что обходится стране Марина Денисовна?

Жить она не живет, хоть еще не старая, и работать не работает, то отгул, то бюллетень. Ее мать тоже “нахлебник”, поскольку инвалид. Одноклассник, который ее к сыну возит, тоже в это время у станка не стоит. Выходит, как минимум два человека, мать и бабушка, а был бы отец, так и три, — полностью зависят от того, как живет сын. Это нормально — в Дании ли, в Канаде, в Японии — мать не спит, когда сын за решеткой. Но только в России дважды два по-прежнему три с половиной. Оборись, обрыдайся, облейся бензином — так ведь и сгореть не дадут, отвезут в психбольницу, но дважды два все равно сами знаете сколько.

А на самом деле ведь четыре.

И это факт, не зависящий от политического устройства страны.

И на самом деле система, при которой отбывающие наказание люди лишаются всех прав и попадают в полную зависимость от конвоира до министра юстиции, — эта система экономически убыточна, это не было новостью даже в Древнем Риме. Пытаный и искалеченный раб не может работать. Он вообще ничего не может — только ненавидеть, но как...

Миллион российских арестантов — это как минимум четыре миллиона вычеркнутых из жизни людей плюс ненависть, которую люди выносят из мест лишения свободы. А ненависть не бесплотна, более того — она заразна.

Нечеловеческие условия пребывания в тюрьмах и колониях выработали у наших сограждан сочувственное, а вслед за тем и просто положительное отношение к правонарушителям. Кто ж будет разбираться, за что человек попал за решетку, когда все знают, каким унижениям он там подвергся. “Подвижная” мораль никого еще не сделала сильным, ни отдельно взятого человека, ни государство. Между тем в странах с правильно организованной пенитенциарной системой люди, отбывающие наказание, а также их родственники и друзья получают от государства не лишний бублик — они получают драгоценную возможность разобраться в том, что хорошо, а что по-настоящему плохо. И они понимают, что кража и насилие — это не угроза тюремного беспредела, потому что в тюрьме можно заниматься спортом, пользоваться телефоном, учиться, заказывать на обед тот суп и этот крендель; они понимают — или могут понять — что такое правонарушение или преступление на самом деле.

* * *

Международные эксперты пришли к выводу, что ущерб, нанесенный экономике России коррупцией, составляет более двадцати миллиардов долларов. На почетном первом месте оказалось МВД. Интересно, почему?

В правоохранительной системе взятки берут теперь все: дознаватели, опера, следователи, прокуроры, судьи, сотрудники управлений исполнения наказаний, конвой, контролеры — все без исключения.

Я сидела в гостях у адвоката, когда ему позвонил старый знакомый, конвойный. У человека проблемы. За право покормить заключенного в суде во время обеденного перерыва конвой берет сто долларов. А Иван Иванович сжалился над матерью, которой не на что было сходить в столовую, потому что все потратила на передачу, и он взял всего двадцать долларов. То есть сбил цену. И ему сказали, что в наказание его переведут в другой полк, который обслуживает суд на другом конце города. А человек в возрасте, ему ездить не по силам. И вот он в отчаянии спрашивает у адвоката: можно что-нибудь сделать? Может, жалобу куда-нибудь написать? То есть для него все это настолько в порядке вещей, что воспринимает ситуацию как нарушение трудового законодательства.

Я чуть со стула не упала.

* * *

“Мой сын, Логвинов Андрей 1982 года рождения, в данный момент отбывает наказание в местах лишения свободы в учреждении ЮУ—323/1 г. Усмань Липецкой области. Срок у него один год и семь месяцев, статья 166, за угон старой “копейки”. Отбывает он срок с 16 марта прошлого года, осталось ему меньше восьми месяцев. 6 декабря по графику ему было положено свидание трое суток, ну и, конечно, я приехал. Но свидания мне не дали. Когда я пошел на прием к начальнику колонии подполковнику А.М.Кутюрину, он мне пояснил, что мой сын находится с 1 декабря 2002 года в штрафном изоляторе и выйдет только 16 декабря. Этим его пояснения закончились. Я уехал в Москву. От сына ни одной весточки. Наконец, 9 января от него приходит письмо, где сын мне сообщает, что его с 1 декабря так и не выпускали из штрафного изолятора и возбудили против него уголовное дело за сопротивление сотрудникам учреждения. Он умолял найти ему адвоката, так как ему уже было предъявлено обвинение. Я был в шоке. 13 января я приехал в Усмань, нашел адвоката и хотел побеседовать с сотрудниками учреждения, выяснить, что же все-таки произошло. Начальника до 13 часов не было, а потом он пришел, и началось бесконечное совещание до конца дня. Начальника 3-го отряда я вызывал с КПП и прождал его на улице, на сильном морозе около двух часов, но он так и не соизволил выйти ко мне. Слава Богу, допустили к сыну адвоката, вот от него я и узнал, что 1 декабря в секцию, где находилось более 200 заключенных, пришли контролеры и начали заламывать руки всем подряд, в том числе и моему сыну. Он, естественно, руку вырвал. Вот из этого и раздулось новое уголовное дело. И ведь ему дали 15 суток, то есть наказали — так ведь нет, еще и уголовное дело возбудили, а по этой статье наказание от двух до пяти лет. Что ж за судьба 20-летнего юноши, теперь его можно вообще оттуда не выпускать? Сейчас три года добавить, потом еще три, и пока не сдохнешь. Мой сын на грани срыва, я не знаю, выдержит ли он.

Умоляю вас, помогите моему мальчику, вмешайтесь, чтобы не произошло произвола! Они же его погубят! Тем более что сын — москвич, а это отягчающее вину обстоятельство. Логвинов Александр Геннадьевич”.

* * *

Вчера звонит Марина Денисовна и спрашивает, не знаю ли я, где можно достать малый хирургический чемодан, хоть списанный. А еще нужна книга: “Декамерон” Боккаччо. Сказали, что за право внести этот чемодан на территорию колонии возьмут всего пятьсот рублей и бутылку хорошей водки, а Боккаччо требуется в подарок человеку, от которого много зависит. И обязательно с картинками.

...У Насреддина сдохла любимая собака. Он так любил ее, что решил похоронить по всем правилам. Закопал на кладбище, но об этом узнали жители города и насильно привели Насреддина к судье.

— Волею Аллаха, — сказал Насреддин, — моя собака перед кончиной заговорила по-человечески. Разве может животное заговорить, если на то не было воли Всевышнего?

— Никому не дано сомневаться в его силе, — ответил судья. — А что сказала тебе собака?

— Моя собака сказала: когда я умру, похороните меня по обычаю. И пожертвуйте господину судье сто таньга.

Насреддина оправдали.



Партнеры