Смерть на обочине

Колонка Ольги Богуславской

17 июня 2003 в 00:00, просмотров: 682

В пятницу, тринадцатого, в мою дверь позвонил участковый милиционер.

Он спросил, куда выходят окна моей комнаты, а узнав, что на соседнюю улицу, поинтересовался, не видела ли я, какая машина сбила на углу человека.

Я не видела.

Милиционер записал мое имя, телефон, взял под козырек и ушел.

Я подошла к окну. На противоположной стороне улицы, на перекрестке, на проезжей части лежал человек, с головой укрытый куском голубого полиэтилена. На груди у него покоилась черная кепка. Старые ботинки и серая рука — вот все, что было видно из-под пленки.

Через четверть часа я снова посмотрела в окно.

Лежит.

По телевизору шел юбилейный вечер Эльдара Рязанова. Инин и Арканов пели смешные куплеты, в том числе и про то, что у Рязанова были разные дорогие машины, а теперь он имеет “эмку” — жену Рязанова зовут Эммой, она засмеялась, все вокруг захлопали. Тут в открытое окно плеснуло: начался ливень. Я отодвинула горшки с цветами и, притворяя створку, снова бросила взгляд на перекресток.

Лежит.

В это время на экране мелькнула Гурченко из “Карнавальной ночи”, и часы пошли в обратную сторону. Молоденькая Ахеджакова начала втолковывать Фрейндлих, что такое “походка от бедра”. Потом грянули цыгане из “Жестокого романса”, и Валентина Пономарева спела “С ума схожу иль восхожу” — показали мраморно-бледную Беллу Ахмадулину, у которой в уголках воспетых многими поэтами восточных глаз сверкали слезы.

Иду к окну.

Лежит.

Но один. Милиционер ушел, поблизости, в телефонной будке, стоит молодой человек в черной кожаной куртке. Стоит и смотрит на голубой полиэтилен. Может, он тоже из милиции? А по дороге мчатся машины. И многие заворачивают в двух шагах от мертвого. Он им мешает. И вроде лежит аккуратно, руками не машет, а мешает. А дороги у нас — сами знаете, то колдобина, то дождь, то труп. А тут все сразу. Ехать опасно до невозможности. Некоторые притормаживают, иные даже окошки приспускают, головы высовывают — но едут. С другой стороны, если подумать, лежит себе человек, ни у кого ничего не просит. Ну что, трудно его объехать? Совсем не трудно.

Смотрю, а молодого человека в куртке и след простыл.

Оно и понятно, льет как за деньги.

Так он остался совсем один.

* * *

Тут из-за угла выехал трейлер, во весь борт которого была выведена пунцовая надпись: “Бери от жизнь все!” А из окна напротив полился голос Леонтьева: “Я одинокий бродяга любви Казанова...” Потом вдоль трупа не спеша прошла ворона. Я испугалась — нет, мудрая птица улавливала в воздухе уходящий запах жизни. Должно быть, он уходил медленно, и то, что лежало под голубым покровом, еще не стало законной добычей птиц. Прошла женщина, за ней двое мужчин, они несли ковер. Все трое, как по команде, повернули головы, но останавливаться не стали. Видно, их успокоило то, что труп был накрыт, — выходит, он не бесхозный, а теперь уже вроде как государственный, раз лежит, значит, так надо.

Все это время я, как сомнамбула, набирала разные телефоны. Наконец человек, который разбирается в таких вещах, объяснил мне, что того, кто валяется под проливным дождем, не бросили, просто у труповозок много работы. Я испытала облегчение — смешное слово, да? — но отойти от окна не получалось. Пока я сидела на подоконнике, выходило, что он... что так ему лучше.

Как его звали? Сколько ему было лет? Если жива его мать, что она сейчас испытывает? Неужели не чувствует, что мимо ее сына ходят вороны и уже не боятся? А почему она должна что-то чувствовать? Похоже, это был бомж, а у бомжей не бывает родителей. Если у тебя есть мать, которая, заслышав твой голос, спешит на кухню, чтобы трясущимися от старости руками поставить на плиту чайник и достать из буфета твои любимые карамельки — ты можешь быть кем угодно, может, вором, а может, врачом — но не бомжем. Человеком без определенного места жительства становятся не тогда, когда лишаются своего угла. Бомж — это человек, которого нигде не ждут.

* * *

На днях в Думе состоялись очередные слушания о запрещении абортов. Оказалось, что в нашей стране с неподобающей легкостью можно получить направление на аборт. Это непорядок. В России на каждые сто беременностей приходится всего тридцать родов, и говорят, что уже в будущем году в стране будет на два миллиона меньше жителей. Кто же будет ходить на выборы?

Как я поняла, предложено оставить всего три веские причины: медицинские показания, смерть мужа и что-то еще. Вылетело из головы, потому что, услышав про эту задумку, я залилась смехом. Наверное, люди, которые трудились над этим законопроектом, не читали книжку про Гекльберри Финна и уж точно давно не ездили на метро.

В метро, да и вообще в нашей лучезарной столице полным-полно детей, произведенных на свет женщинами, которые не унизились до аборта: во-первых, это очень вредно, во-вторых, если пить с утра до вечера, можно и не заметить такое небольшое неудобство, как беременность. Находясь в доме вдовы Дуглас, непослушный мальчик Гекльберри успел подзабыть, как ему жилось с отцом, но мысль о возможном возвращении папаши-пропитона почему-то неизменно вызывала в нем ужас.

Однако старик Финн возвращается. Описание белой горячки полно детской непосредственности: “Отец как сумасшедший метался во все стороны и кричал: “Змеи!” Он жаловался, что змеи ползают у него по ногам... Я не видывал, чтобы у человека были такие дикие глаза... Скоро он сбросил одеяло, вскочил на ноги как полоумный, увидел меня и давай за мной гоняться. Он гонялся за мной по всей комнате со складным ножом, звал меня Ангелом Смерти, кричал, что он меня убьет и тогда я уже больше не приду за ним.

Я его просил успокоиться, говорил, что это я, Гек; а он только смеялся, да так страшно!.. Очень скоро он задремал. Тогда я взял старый стул с провалившимся сиденьем, влез на него как можно осторожнее, чтобы не наделать шуму, и снял со стены ружье. Я засунул в него шомпол, чтобы проверить, заряжено оно или нет, потом пристроил ружье на бочонок с репой, а сам уселся за бочонком, нацелился в папашу и стал дожидаться, когда он проснется”.

Изобилие ненужных детей — неразрешимая загадка для наших парламентариев. И откуда только они берутся? Ведь молодым родителям сразу дают ссуду на жилье, помогают обзавестись всем необходимым, у нас прекрасные детские пособия — разве не так? А как прекрасно решен вопрос с алиментами!

В некоторых отсталых странах, как только отец уходит из семьи, мать автоматически начинает получать алименты. Их выплачивает государство, и оно же вычитает деньги из зарплаты бывшего папаши: с государством спорить трудней, чем с бывшей женой, а есть оставшийся без отца ребенок хочет каждый день.

У нас — нет, у нас возвышенные нравы, и все прекрасно знают, что, если человек не хочет платить алименты, — все, надо прятаться за бочонком с репой. Вопрос созрел и перезрел, и вот выход: запретить аборты. Какой простор для ревнителей ндравственности, какой экстаз патриотизьма: что, руку на детей поднимаете?! Дешево и сердито. Только не надо забывать, что у всякой пьесы есть первый акт, и есть последний. И если в первом цветы жизни обильно поливать помоями, в последнем будет кусок голубого полиэтилена, уж извините за скромные поминки.

А дождь все лил и лил, а он все лежал и лежал.

* * *

А в это самое время человек, который его сбил, наверное, приехал домой и, может быть, пошел гулять с собакой. Хоть погода и неважная, собаке все равно нужно на свежий воздух. Поставил машину — в гараж или возле дома? — надел на собаку поводок и... тьфу, черт, забыл зонтик. Какое неважное лето, холодное и дождливое, ждешь его, ждешь — и пожалуйста. Ну, погуляли? Теперь пора домой, что там у нас на обед? А что по телеку?

Потом он, наверное, выпьет, чтобы поскорей заснуть, и утром ему... А какой звук раздается, когда машина сталкивается с человеком? Похоже на то, как велосипед наезжает на резиновую игрушку?

* * *

Через три с половиной часа, в восемнадцать тридцать, приехала машина для перевозки трупов. Двое мужчин с некоторым усилием переместили его с земли на носилки, и тот, что повыше, положил ему на грудь кепку. Потом носилки нырнули в машину с крестом, и тот, что повыше, снял белые одноразовые перчатки и бросил их на том месте, где недавно лежал человек, убитый другим человеком.

Перчатки так никто и не поднял, вон они лежат...



Партнеры