Заплаканная Жизель

23 января 2004 в 00:00, просмотров: 820

Итальянцы говорят: никто не хочет быть одиноким даже в раю. Но брошенные дети, инвалиды и старики всегда были, есть и будут. Заставить людей быть добрыми? Пробовали. Не вышло. Остается одно: научиться помогать.

Вале Родиной было семь лет, когда она осталась одна: мать спилась, а отец во хмелю сгорел дома заживо. Городское управление опеки и попечительства занялось подготовкой документов в детский дом. Но крестная мать девочки чувствовала, что в детском доме Валя погибнет. Вот как это объяснить? Не замерзнет, не умрет от голода — душа не выдержит. И она поехала в Москву, в Марфо-Мариинский приют для детей.

Валя с трудом пережила свалившуюся на нее беду. Пережитое потрясение вылилось в болезнь: ступни девочки превратились в кровавое месиво, ее едва отходили в больнице. Только ребенок оттаял, нашлись охотники на квартиру. Дом, в котором сгорел отец, находится в Мытищах. Владелец магазина, расположенного на первом этаже, решил прибрать к рукам пустую, к тому же дотла выгоревшую квартиру.

Пришлось приюту вступиться.

...Семилетняя Аня — точно ангел с рождественской открытки: пунцовые губки, пушистые ресницы. Бросают и ангелов: богатые родители стали спиваться, и девочка оказалась никому не нужна. В приют ее привезла родная тетка вместе с приходским священником. Не тут-то было: родители стали приезжать в обитель и ругаться. Друг с другом, с монахинями. Им показалось, что ребенка у них отобрали, а запретный плод сладок. Настоятельница всех собрала и сказала: конечно, приходите, читайте книжки, играйте, помогайте другим малышам. Каким малышам? Какие книжки? Отец исчез сразу, а матери все некогда...

Настоятельница Марфо-Мариинской обители, матушка Елисавета, говорит:

— Это сироты двадцать первого века.

* * *

А она в этом разбирается.

Когда началась война, ей было семь лет. Они с бабушкой оказались в деревне под Пензой. Когда пришло известие, что убиты младшая дочь бабушки с двухлетним внуком, бабушка в это не поверила. Она взяла внучку и поехала искать своих во Владимир-Волынск. Почему-то их не убили, а страшное путешествие запомнилось навек.

В 1945 году она попала в “Артек”. Вшивая, грязная, с начинающимся туберкулезом, она оказалась среди таких же, как она, изуродованных войной детей, мечтавших вдоволь наесться хлеба и увидеть родителей. Но, может быть, больше, чем умиравшие от голода и страданий дети, запомнились взрослые. Молодая и совершенно седая тетя Феня, на глазах у которой убили мужа, одноногий моряк, который рано утром уплывал на маленькой лодке далеко в море, чтобы привезти детям фляги с морской водой — полоскать горло. А уплывал далеко потому, что рядом с берегом в море плавали трупы убитых немцами людей. Детям давали и шоколад, и виноград, и, случалось, даже мясо. Кормили и то и дело взвешивали — очень хотели, чтобы дети начали поправляться. Весь персонал “Артека” питался баландой, но никому не приходило в голову украсть у детей хоть крошку. Все мечтали, что сирот больше не будет.

— Когда в начале девяностых на улицах снова появились бездомные дети, я поняла, что должна помочь им, как когда-то помогли мне.

Мария Николаевна Крючкова была журналистом и много лет проработала на радио. Наверное, она была “неправильным” журналистом, потому что весь смысл работы состоял для нее в том, чтобы после ее передачи кому-то стало хоть немного легче. Ведь на радио приходили сотни писем с просьбами о помощи. И она без зазрения совести пользовалась служебным положением, без стука входила в любой кабинет, просила, напоминала — и что-то менялось. А потом, в конце 80-х, все рухнуло. А письма по-прежнему приходили. Она стала относить их в церковь. И после службы читать вслух и спрашивать прихожан: кто готов помочь? И люди ходили.

— Такое было время, что Господь опустился до самой земли и всех нас обжег.

Так в 1990 году образовалось Марфо-Мариинское сестричество при храмах Покрова Пресвятой Богородицы и святых Марфы и Марии. Сестричество получило юридический статус, и журналист Крючкова стала бегать по инстанциям уже и в новом качестве, старшей сестры Марфо-Мариинского сестричества.

А потом она приняла постриг и стала монахиней Елисаветой.

* * *

Но правильней, конечно, сказать, что Марфо-Мариинское сестричество вернулось к жизни. Потому что создано оно было великой княгиней Елизаветой Федоровной в феврале 1909 года.

После убийства мужа сестра последней русской императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, купила в Москве, на Большой Ордынке, участок с несколькими домами и большим садом. Там она хотела построить обитель милосердия, “место, где возможно быть не от мира сего, однако жить и действовать среди мира, чтобы преображать его”. Вскоре там были открыты больница и аптека для бедных, приют для девочек, общежитие сестер, а кроме того — школа и библиотека.

Решение о передаче знаменитого историко-архитектурного комплекса обители Марфо-Мариинскому сестричеству было принято правительством Москвы в октябре 1992 года. Но при советской власти в сестринском корпусе расположилась районная поликлиника №68, а в храме Покрова Пресвятой Богородицы — Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени И. Грабаря. В решении правительства было предписано поликлинике и центру выехать до 2000 года. Но все это было делом будущего, а пока все мысли настоятельницы Марфо-Мариинской обители монахини Елисаветы были устремлены к детям, ради которых судьба и вернула приют в его старые стены.

* * *

Первым ребенком обители стала девятилетняя Алина Егорина, которую отец Исидор, священник Валаамского монастыря, привез в 1996 году с Валаама.

Испуганная, дрожащая, прозрачная от постоянного недоедания девочка то и дело падала в голодный обморок. Алину и двух ее братьев воспитывала бабушка. Отца дети никогда не видели, а мать пила, как пили и пьют по сей день почти все жители Валаама.

На Рождество всех детей обители, которых к тому времени было уже шестеро, пригласили в англиканскую церковь. Они очень удивились, обнаружив, что почти все дети, пришедшие на праздник (а это были дети сотрудников посольств) говорят на другом языке. И во время представления Алина то и дело спрашивала матушку Елисавету, где же все-таки они научились так прекрасно говорить на этом непонятном языке. И матушка Елисавета неожиданно поняла, что ее воспитанники понятия не имеют о том, что на свете есть другие страны и там говорят не по-русски. Необходимо отправить их в путешествие. Но куда? Первым делом — на родину Елизаветы Федоровны, в Англию.

Настоятельница тотчас написала письмо в Лондон митрополиту Антонию Сурожскому, рассказала о детях. Антоний прочитал письмо своим прихожанам, которые собрали деньги — и дети полетели в Англию. Их изумлению не было предела. В “Шереметьево” они спросили: “Мы что, уже в Англии?”

Нечего и говорить, что, вернувшись в Россию, Алина захотела поехать домой, навестить маму и бабушку и рассказать о необыкновенном путешествии. Ехала на праздник, а приехала на похороны: мать повесилась.

* * *

Можно сколько угодно рассказывать о детях, живущих в Марфо-Мариинской обители, и не передать главного. Встреча со старшим братом Алины Федором — ну с чем мне ее сравнить? Разве что с тем, как Алина впервые увидела детей, говорящих на другом языке.

— Мы с Алиной учились в валаамской школе, а младший брат жил с бабушкой. Семьи фактически не было, и теперь я понял, что отец Исидор хотел нас всех спасти от погибели на острове. Там все пьют, все. Приехал я в Москву в 2000 году, поступил в 10-й класс.


ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Приехать-то он приехал, а школы своей в обители нет, и все дети ходят в обычную районную школу. В сентябре объявили про родительское собрание. Отправилась на него матушка Елисавета. И еще объяснила: я ему вместо матери, я и поехала, он ведь не сирота. Надо думать, родители других учеников ее появление запомнили: монахиня, в клобуке, все сдавали деньги на нужды школы, и она сдавала, все записывали в блокнотик, что нужно купить ребенку, и она записывала...


...Поступил я в 10-й класс и понял, что нужна профессия — сразу даже не знал, какая. Мы с матушкой посоветовались и выбрали училище, где учат столярно-плотничьему мастерству. Сначала было очень сложно. А я ведь танцую, я даже танго соло танцевал. Начал-то я еще на Валааме, а здесь...


ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ

...а здесь настоятельница поняла, что Федору очень нравится танцевать, и он около двух лет ходил в танцевальную студию. Танцует Федор не что-нибудь, а латиноамериканские танцы. Понадобился фрак — матушка поехала и купила ему фрак. Что касается бабочек — их она приобрела в магазине “БОСС” на Тверской, и это был Федору сюрприз; предстояло получать ключи от квартиры в Сартавале, и вручить их должен был патриарх. Поняли? Федор должен был выглядеть как наследный принц. Он и выглядел.

Квартиру Федору, его сестре и брату выделило в Сартавале государство. Жаль, жить там теперь некому.


...Почему я сейчас на танцы не хожу? Так ведь некогда, четыре раза в неделю подготовительные курсы МИРЭА. Все успеть трудно, но надо стараться. Кто хочет учиться, тот на все время найдет. А ведь мы еще конным спортом занимаемся и в бассейн ходим.

Вы, наверное, хотите спросить про деньги? Матушка дает на карманные расходы, а еще нам в училище платят за выполненную работу, получается примерно тысяча рублей в месяц. Одежду сам себе покупаю, матушка доверяет мне, знает, что я лишних денег не потрачу. А знаете, на велосипеде и на лошади одежда прямо горит, это ужас.

Брат мой приехал сюда в 2002 году. Спасала нас всех наша бабушка Хилья Васильевна Джепетова, святой была человек, умерла в прошлом году, а так младший брат жил с ней. А меня от пива отучила наша воспитательница Оксана Анатольевна. И знаете как? Сказала, что идти с пивом по улице — это как будто я салага. Ну, я представил — точно, и зачем это? У меня теперь на это нет ни времени, ни денег, ни желания...

Церковь? Первые два года для меня отстоять литургию было не по силам, а потом пошло. Мы ведь с братом теперь алтарники, я постепенно становлюсь нормальным человеком... Вы про обитель, может, не понимаете — никто нас не готовит к монашеской жизни, это каждый выбирает для себя сам, мы тут просто от погибели спаслись, обитель нам везде двери открыла. Матушка сама в детстве жила с бабушкой, много общалась с детьми и сама стала как дитя. На Валааме все люди черные, темные, а матушка веселая. Конечно, у нас тут нет отдельных комнат для каждого, ну и что? Все равно мы не в общежитии, мы дома, потому что только дома у тебя спросят, как дела, как настроение, пошепчутся с тобой. Это все от матушки идет, это я точно знаю. А в Сартавалу и на Валаам возвращаться нельзя. Знаете, я вспоминаю, как было раньше, и получается, что вся моя жизнь — борьба. Я даже думаю, может, книгу написать, чтобы уберечь людей от того, обо что сам споткнулся. Я все другу стараюсь объяснить. У него есть мать, но она его раздражает, представляете? У меня матери нет, а он не понимает, что это такое. Я очень про свою семью мечтаю, вдвойне даже...

* * *

Машенька Баркаева живет в обители шесть лет. Привезли ее из Воронежской области. Мать погибла, когда ей было 12.

— Сейчас я учусь и работаю воспитателем в школьной группе продленного дня, пишу прозу о детях. Хочу поступить на факультет журналистики.

Неверующему человеку в обители не выдержать ни физически, ни духовно. Но с Богом общается каждый, только по-своему. Я молюсь, а вы, может быть, по-другому. Конечно, иногда хочется побыть одной, а нас в комнате трое. Но ко мне часто приходят друзья, и все говорят, что у нас особая атмосфера, все готовы хоть каждый день сюда ходить.

Я хочу объяснить, что человеку без семьи не понять чего-то очень важного, главного. Я болезненно воспринимаю, что в мире много печали, а человек — существо очень одинокое. В том мире, который за воротами обители, на улице, редко кто улыбается, там очень много злости и цинизма. Добро, которое нам дали здесь, нужно выносить за ворота, чтобы и другим тоже досталось, а то у них жизнь будет бессмысленной.

* * *

Вот и загадка: эти двадцать детей, которых опекает обитель, — они что, какие-то особенные? В одном — да, несомненно. По обилию горя, которое выпало на их долю в раннем детстве. Тогда почему же они не стали злыми, агрессивными, как это часто бывает с выпускниками детских домов?

Никто уже не сомневается в том, что, каким бы чудесным ни было учреждение (одно слово чего стоит) — будь то детский дом, интернат или приют, — ребенку лучше находиться в семье. Рядом с ним должны быть люди, двадцать четыре часа в сутки излучающие тепло, заинтересованность и любовь именно к нему, одному-единственному. Квартиры, лишняя пара ботинок и торт в воскресенье — это важно, но это не главное. В детских домах есть и хорошие кровати, и горы игрушек, и с голоду никто не умирает, а дети выходят изуродованные. Отсутствие витамина любви смертельно. А аналогов химическая промышленность пока не создала.

В Марфо-Мариинском приюте живут дети, которые видят свое отражение в глазах настоятельницы, монахини Елисаветы. Очевидно, это исключение из правил. Но это факт. Как сказала Маша Баркаева: “Мы знаем, что живем в ее сердце, у нее в каждой клеточке один из нас”.

Это уникальный человеческий опыт, и главной проблемой приюта является невозможность набирать детей, потому что половина территории обители до сих пор занята. Поликлиника №68 давно бы переехала, если бы было построено здание на Малой Якиманке, а там дело дошло только до первого этажа. Центр имени Грабаря не имеет аналогов не только в России, но и в мире. Много лет власти Москвы не могут предоставить ему помещение, отвечающее всем требованиям, поэтому он по сей день располагаются в храме обители, расписанном Нестеровым, Кориным и Коненковым. Невероятно, но факт: росписи целы. И спасли их, конечно, реставраторы. Но сколько можно вбивать клинья между уникальными мастерскими и единственным в своем роде приютом для детей? Неужто правительство Москвы не может поставить точку в этой многострадальной истории?

* * *

Идея приюта, который пестует монахиня Елисавета, состоит в том, чтобы дать детям возможность выбора пути. Невольник, как она любит повторять, не богомольник. Нужно научить всему: общению с Богом, аккуратности, работе по дому, музыке, танцам, верховой езде, нужно открыть двери театров (воспитанники Марфо-Мариинской обители больше всего любят ходить в Большой театр), музеев, нужно показать другие страны...

Настоятельница давно приметила, что многие дети горбятся, ходят как старички. Известно, что лучшая в мире осанка у балетных — пригласили хореографа из Большого театра, и начались занятия. Но где взять балетные пачки?


ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Однажды сестра Ирина увидела пожилую женщину, которая шла по улице и горько плакала. Она привела ее в обитель. История Мирры Николаевны Рубановой оказалась очень короткой и очень страшной.

Мирра Николаевна всю жизнь прожила в Баку. Она была известной портнихой, обшивала цвет города и кормила огромную семью. Когда в Баку начались погромы, ей удалось бежать. В Москве у нее жил единственный сын, сюда и приехала. Но однажды невестка ей сказала: это моя квартира, вы нам мешаете. И поздним вечером выгнала ее на улицу. Восемь месяцев Мирра Николаевна прожила в католическом приюте, где при входе и выходе выворачивали карманы, как в тюрьме. И оттуда выгнали: закончился срок действия каких-то бумаг. В тот день и увидела ее на улице сестра Ирина.

В обители она живет уже шесть лет. У нее нет ни прописки, ни вида на жительство, ни пенсии, как будто ее и на свете-то никогда не было. От прежней жизни остался только старый советский паспорт. Настоятельница выделила ей крошечную комнату, там есть кровать, телевизор, а главное — несколько отличных швейных машин. В обители Мирру Николаевну называют кутюрье: она шьет одежду взрослым и детям, но больше всего любит мастерить костюмы для праздников, именно она сшила детям балетные пачки. Настоятельница сказала, что для занятий хореографией девочкам нужны юбочки, как в балете “Жизель”, как у настоящих балерин. Пожалуйста!

Если бы милостивое государство вернуло Мирру Николаевну из небытия и выдало ей вид на жительство, она смогла бы получать пенсию, больше она ни о чем и не мечтает. А пока “пенсию” каждый месяц выдает ей настоятельница. Взяв заветную тысячу рублей, Мирра Николаевна отправляется в магазин, купить чего-нибудь вкусного: а вдруг в гости заглянет сын?

* * *

В первый день лета всех детей обители везут в Севастополь. Несколько лет их пускали в здание старого детского сада, а в прошлом году сбылась мечта настоятельницы: по сходной цене купили в центре города старый дом с маленьким участком, а еще старенький грузовой автобус “Мерседес”. Прорезали в нем окна, положили сиденья от “Икаруса” — старик оказался хоть куда, въезжает на любую гору. Про Севастополь все дети рассказывают взахлеб. Но матушка Елисавета расстраивается, ведь в Севастополе могли бы отдыхать и инвалиды последней войны, не говоря уже о старых солдатах Великой Отечественной. Продается соседний участок, там можно было бы построить второй дом — не беда, что маленький, — и был бы оздоровительный центр для одиноких инвалидов, которым много лет помогает Марфо-Мариинская обитель. Но удалось собрать только половину стоимости морской мечты. Где взять недостающие двадцать тысяч долларов?

* * *

Создатель отряда сестер милосердия во время Крымской войны, великая женщина XIX века Флоренс Найтингейл, сказала: “Небеса — это не место и не время... Чувства человека тратятся в словах попусту, их нужно претворять в поступки”.

Крошечная женщина и большой человек, настоятельница Марфо-Мариинской обители монахиня Елисавета сумела вернуть долг тем, кто когда-то спас ее, — она спасает других. Дети, которые живут в обители, несут за ворота обители свет и жаждут поделиться с другими тем, чем поделились с ними. Так создается великая цепь добра.

“Если ты здесь не для того, чтобы служить кому-нибудь, тогда зачем ты здесь?”


P.S. Я очень надеюсь, что правительство Москвы поставит наконец точку в истории старинного московского приюта, подыщутся помещения для реставрационного центра имени Грабаря и поликлиники №68. А еще надеюсь увидеть, как улыбнется вычеркнутая из жизни М.Н.Рубанова.



Партнеры