я с моим энурезом уже тут. Да. ха-ха-ха
Откуда берутся Евсюковы?
Московский Комсомолец № 25261 от 25 января 2010 г.
Спецкор “МК” побывала в Центре им. Сербского, где исследуют психику самых отъявленных убийц 
Через его стены прошли: маньяк Чикатило, педофил Карпов, чеченский полевой командир Салман Радуев, мошенница “Властилина”, “битцевский маньяк” Пичушкин, наконец, майор-убийца Евсюков... Ныне многопрофильный Центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского проводит открытую политику, и для спецкора “МК” в нем не осталось закрытых дверей. Познакомившись с работой клинических отделений, она выяснила, как подследственные проходят экспертизу и на основании чего врачи выносят в суд вердикты “невменяем”, “вменяем” или “вменяем ограниченно”. Психиатрическое зазеркалье
На территорию Центра можно попасть только через шлюз. На двери предупреждение: “Вход по три человека”. Жму на кнопку звонка, мигает красный “глазок” видеокамеры, звучит зуммер, открывается первая стальная дверь. Шагаю в каменный мешок караульного помещения. К боковой и задней стене пришпилены зеркала. Контролер, сотрудница УИН Минюста, не вставая с места, изучает меня со спины и с боков. После проверки документов и сдачи сотового телефона распахивается вторая дверь. Я оказываюсь по другую сторону трехметрового бетонного забора. По всему периметру — витки колючей проволоки. Клинический корпус охраняется, как следственный изолятор. И если на территории спецобъекта постоянно дежурит вооруженная охрана, то внутри комплекса ношение оружия запрещено. После еще одной тщательной проверки поднимаемся по широкой лестнице. Мраморные ступени от времени прогнулись внутрь. До революции в этом здании располагался полицейский околоток. В 1921 году его переоборудовали в психлечебницу для заключенных. Вскоре у больницы появилось имя — Институт судебной психиатрической экспертизы имени Сербского. Любопытно, что заведующий кафедрой психиатрии Московского университета Владимир Петрович Сербский в этой больнице никогда не работал. — Как попадают к вам на обследование? — спрашиваю у заместителя директора Центра по научной работе, профессора, доктора медицинских наук, государственного эксперта с 20-летним стажем Евгения Макушкина. — Согласно закону. Если у суда, либо у следователя возникают сомнения в психической полноценности обвиняемого лица, назначается судебная психолого-психиатрическая экспертиза. Подследственных в институт Сербского доставляют из СИЗО в автозаках — специальных фургонах, разгороженных внутри решетками. В институте 256 коек. Есть подростковое отделение, женское и несколько мужских. Мы останавливаемся перед одним из них. Вывеска, где золотом на красном фоне выведено: “2-е клиническое отделение экзогенных психических расстройств”, выглядит как знак опасности. Входим в общую палату, где находятся на обследовании т.н. “уравновешенные подозреваемые”, обвиняемые в совершении тяжких уголовных преступлений. На двух рядах железных коек лежат и сидят коротко стриженные пациенты. На вид — обыкновенные больные, одетые в темное трико и защитного цвета футболки. Но мы знаем, что до 90% испытуемых Центра привлекаются за совершение убийства. Обстановка в палате спартанская. В полупустом шкафу стопка книг: “Семнадцать мгновений весны” Юлиана Семенова, повести и рассказы Иванова, “Вот что произошло” Сахнина. Рядом стоит макет церкви, ниже — вырезка из газеты с портретом патриарха. Самодельный календарь испещрен надписями: “дядя Вова”, Оренбург, Пенза, Краснодар, Тула, “цени свободу”. На тумбочках — умывальные принадлежности и россыпь сигарет. Лишнего с собой в отделение не возьмешь. Охрана изымает даже скрепки из тетрадей. Меры предосторожности понятны. Орудием убийства и самоубийства может стать и гвоздь, и катушка ниток. На что способны умельцы клинического корпуса — можно увидеть в музее института. На стеллажах здесь выставлены: куски жести, которыми можно порезать вены; удавки, сплетенные из разорванных простыней; заточки, сделанные из пластмассовых шариковых ручек. Отдельно красуются символические украшения: крестики из расплавленного полиэтилена, четки, фигурки из хлебного мякиша, окрашенного табачным пеплом, расписанные носовые платки — “марочки”. Времени для творчества у подследственных хоть отбавляй. С 8 утра до 16.00 они заняты на исследованиях, весь вечер — свободное время. Из развлечений: телевизор, библиотека и небольшая часовенка, куда приходит служить батюшка из соседней церкви. Бонусы: свидания с родными с разрешения следователя и посылки до 5 килограммов. Наше появление оставляет обитателей психиатрического зазеркалья равнодушными. Двое молодых людей молча играют в нарды. Третий, наблюдая за игрой, грызет ногти. В углу без движения лежит парень, накинув на голову куртку. Из окна клинического корпуса по-иному выглядит внешний мир. Институт стоит в тесном кольце жилых домов. Я ловлю себя на мысли, что долго рассматриваю вывешенное на балконе белье и привязанный к перилам воздушный шарик. Вдруг что-то заставляет меня оглянуться. У дальней стены стоит мужчина, похожий на манекен. Кажется, что вместо лица у него алебастровая маска, вместо глаз — две темные ямы. Мне даже становится его жалко. Ровно до тех пор, пока человек-мумия не начинает манить к себе желтым указательным пальцем. От его животного рычания по спине бегут мурашки. Завотделением Татьяна Николаевна объясняет: “Здесь исследуют людей с экзогенными расстройствами. Это нарушения, вызванные травматическим, физическим или химическим поражением головного мозга”. Пытаемся выяснить фамилию доктора, но медик отрезает: “Ограничимся именем и отчеством. Все наши врачи на виду, за нами следят, порой недоброжелатели встречают у ворот”. Мы узнаем также, что в отделения Центра во время производства экспертизы нередко поступают звонки с предупреждениями и угрозами. — Криминальные структуры предпринимают попытки выйти на экспертов, — говорит профессор Евгений Макушкин. — В этих ситуациях мы стараемся поддерживать друг друга, если идет давление — сообщаем в соответствующие органы. Эксперты по закону защищены государством. По мнению экспертов, Пичушкин — уникум
— Контингент, поступающий на экспертизу, сплошь опасные преступники. Медики опасаются за свою жизнь? — Врачи воспринимают подследственных не как преступников, а как пациентов, — объясняет профессор Макушкин. — С каждым стараются наладить адекватный контакт, необходимый при клинической беседе. Нюансы профессионализма — это доброта и компетенция. У нас даже в отделении для несовершеннолетних, где ребятам по 16—17 лет, специалисты к подросткам обращаются на “вы”. Появляется необходимый для экспертизы доверительный контакт. Пребывание в институте Сербского в мире криминальном воспринимается как своего рода отдых в санатории. Тут и одежда другая, и отношение другое, и кормежка другая. Специалисты помогают пациенту разобраться в самом себе, переключиться, отдохнуть. За время общения, день за днем, люди раскрываются и начинают доверять врачам. Перед экспертами практически исповедуются. А для тех редких тяжелых состояний, когда меняется поведение пациента и он становится агрессивным, импульсивным, — есть надзор, есть служба безопасности. Кроме клинической беседы, специальных наблюдений и тестов подследственных подвергают лабораторным испытаниям: электрофизиологическим и компьютерным. Например, надевая на испытуемых шлем с датчиками, исследуют биотоки мозга. Аппарат помогает выявить эпилепсию и очаги органических поражений центральной нервной системы. Как вспомогательный метод применяют также “детектор лжи” — полиграф. Наряду со стационарной экспертизой в Центре проводят и амбулаторную экспертизу, которую в уголовном мире ехидно именуют “пятиминуткой”. — Амбулаторная экспертиза требует повышенной интенсивности и отдачи, — говорит профессор Макушкин. — Накануне встречи с подэкспертным специалисты знакомятся с материалами уголовного дела и медицинской документацией. Встреча с пациентом происходит очно в течение дня. Но потом проводится консилиум, эксперты выносят вердикт. Случаи бывают настолько сложные, что заседания длятся по нескольку дней. Например, Салман Радуев проходил в институте экспертизу амбулаторно. — У него не было нарушений вещества мозга, не было никакой титановой пластины, из-за которой Радуева прозвали “Титаником”. В результате пулевого ранения у него был поврежден наружный, лицевой отдел черепа. Рентгенография показала, что пластические хирурги, моделируя раздробленную часть носа, вставили Радуеву порядка семи микроскопических танталовых цепочек. Подследственный рассуждал очень здраво, признавался, что ряд событий — захват аэропорта, подрывы вертолетов — его группа себе просто приписывала. Это была идеологическая, по его словам, информационная война. А операции ему производились в Турции и якобы профессионалами из Германии. Но цепочки он удалить не успел, готовился к повторной “пластике”. Находясь на экспертизе, он продолжал писать мемуары, а в СИЗО следил за ростом своих нефтяных активов на сырьевых биржах мира. При всей своей экстремистской направленности, как ни парадоксально, Радуев гордился своим комсомольским прошлым. У экспертов не возникло никаких сомнений в его вменяемости. У него не было даже незначительных расстройств психики. Он и головную боль не описывал, и не жаловался на последствия контузий. И вся эта специфика выявлялась амбулаторно при тщательнейшем, подобном стационарному, клиническом обследовании. Стационарная экспертиза длится обычно 30 дней. Но эксперт может выступить с ходатайством перед судом о продлении ее сроков максимум до 90 дней. Максимальный срок, например, обследовали серийного убийцу Александра Пичушкина. — Это был случай со сложной клинической картиной. У пациента была особая психология, яркое восприятие, хорошая память. Он подробно рассказывал обо всех своих жертвах. Многие эксперты сходились во мнении, что, возможно, впервые наблюдают такого пациента. По мере пролонгации экспертизы мы задавались вопросом, не болеет ли он хроническим психическим расстройством? Чем дольше проводилась экспертиза, тем пациент все более менял свое поведение, демонстрируя некое новое состояние. С ним работало не менее 7 профессоров-психиатров, психологов, сексологов. В результате было вынесено решение, что Пичушкин мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий. — То есть человек, убивший 68 человек, был признан вменяемым. И это несмотря на то, что у него была выявлена болезненная тяга к убийству с садистскими наклонностями? — Пичушкина признали вменяемым, но с ограничением по статье 22 УК РФ (уголовная ответственность лиц с психическим расстройством, не исключающим вменяемости). Он отправился в тюрьму с рекомендациями о лечении. Симулянты-наркоторговцы
— “Вменяемость” и “невменяемость” — понятия правовые, юридические? — Существует четыре медицинские категории: хроническое психическое расстройство, слабоумие, временное болезненное расстройство, иное болезненное состояние психики. Эти состояния определяют формулу психологического или юридического критерия невменяемости, — объясняет профессор. Чтобы исключить или подтвердить эти категории, собирается большой консилиум. Выступает врач-докладчик. Он раскладывает по полочкам всю жизнь подследственного: с момента рождения до исследуемой криминальной ситуации. Судами и следствием перед экспертами — психологами, психиатрами, сексологами — формируется от 10—12, а иногда до 16 узкопрофессиональных медико-правовых вопросов. Заключения комиссии экспертов — акт судебно-психиатрической экспертизы сегодня насчитывает не менее 10 страниц для амбулаторного исследования и 40—50 и выше при стационарных заключениях. Например, в отношении майора милиции Дениса Евсюкова, который застрелил трех и ранил шесть человек в супермаркете “Остров”, следователь поставил перед экспертами 10 вопросов. Медикам предстояло выяснить, страдает ли подследственный хроническим, временным психическим расстройством, слабоумием или иным болезненным состоянием психики? А также есть ли у него признаки алкоголизма и наркомании; каков темперамент, характер, склонности и потребности обвиняемого; каковы доминирующие мотивы его поведения и т.д. Согласно данным экспертизы, в детстве подследственный состоял на учете в московском психдиспансере №6. В 7 лет получил сотрясение мозга, спустя четыре года — очередную травму головы, был слабым, капризным, отставал в развитии, учился по специальной упрощенной программе. Тем не менее экспертиза признала Евсюкова вменяемым. Профессор Макушкин:
— Эксперты тщательно работали с материалами дела. Экспертиза была архисложной, потому что пострадали мирные граждане, а подследственный был работником правоохранительных органов. Давления на экспертов ни со стороны обвиняемого, ни со стороны потерпевших не было. Выраженных разногласий между профессионалами не наблюдалось. В случае, когда эксперты не видят нарушения сознания, бредовых переживаний, галлюцинаций — слуховых или зрительных, выносятся вердикты с рекомендациями суду: “следует считать подсудимого вменяемым” или при наличии менее выраженных психических расстройств — “ограниченно вменяемым”. И таковых обследуемых в институте большинство — около 78%. На долю психически больных людей приходится около 22% подэкспертных. По закону они не являются преступниками. Тех, кого врачи признали невменяемыми, попадают в различные больницы, в том числе специализированные. Представляющие повышенную социальную опасность — душевнобольные серийные убийцы, насильники, “людоеды” — отправляются в клиники с интенсивным наблюдением, которые имеют несколько периметров безопасности. — Они могут выйти на свободу? — В больнице такие пациенты проводят довольно длительный период — от четырех лет и более. Периодически они представляются на врачебную комиссию. И если наблюдается значительное изменение состояния — улучшение, у больного появляется критика к тому, что он совершил, составляется акт врачебной экспертизы. Врачи ходатайствуют перед судом об отмене принудительного лечения. И суд, анализируя ситуацию, либо соглашается с мнением врачей, либо отклоняет их ходатайство и продлевает срок лечения. — Мечта многих серийных преступников — вместо шконки на пожизненной зоне попасть на койку с белыми простынями в психбольнице. Часто симулируют, борясь за место в рядах “психов”?
— В год мы наблюдаем до нескольких такого рода установочных, защитных линий поведения, — говорит профессор. — Человек, который обрекает себя на симуляцию, должен обладать достаточным интеллектом, подготовкой — в том числе профессиональной психиатрической, психологической и даже актерским мастерством. Нужно знать досконально синдромы болезни, ее клинику, динамику, описывать предшествующие события и феномены. Болезнь недостаточно “сыграть” один раз, человек должен длительно и постоянно быть в болезни, жить с ней, страдать от нее. Но иногда защита идет настолько наивно, что у профессионалов на лице можно наблюдать ироничную улыбку. В последние годы по делам, связанным с наркотрафиком, обвиняемые азиатского и восточного происхождения часто и активно прибегают к симулятивным установкам. “Дело Буданова было политизировано”
В завершение экскурсии после “общих” палат нам показывают “наблюдательные” палаты или, как называют их медики, “сторожевые”. Одна из стен бокса полностью прозрачная, и нам хорошо видна темная фигура подследственного, который вышагивает из угла в угол. В изолированные помещения попадают пациенты со статьями сексуального характера, которых в институте не приемлют обитатели общих палат. Камеры-аквариумы с круглосуточным санитарным постом предназначены также для агрессивных подозреваемых, совершивших самые дерзкие и кровавые преступления. Содержатся в них также ВИЧ-инфицированные, подследственные, склонные к суициду и побегу, и фигуранты громких, резонансных дел. Так, в “однушке” кратковременно обитал Салман Радуев, бывший российский дипломат Платон Обухов, обвиняемый в шпионаже в пользу Великобритании. Полковника Буданова также вначале из предосторожности поместили в изолятор, но потом он попросился в общую палату. Гостил Юрий Буданов в Институте Сербского трижды. — Дело было политизировано. Адвокаты и со стороны потерпевшей, и со стороны обвиняемого настаивали на дополнительных, нейропсихологических исследованиях, — вспоминает доктор медицинских наук Евгений Макушкин. — Мнение экспертов разошлись: от наличия аффекта до наличия кратковременного болезненного состояния. Постоянно это анализировалось. Чтобы тщательно разобраться в ситуации, назначались новые экспертизы, привлекалось все больше и больше экспертов. На то время, пока Радуев и Буданов проходили судебно-психиатрическую экспертизу, по внешнему периметру центра заинтересованные службы расставляли для безопасности дополнительные посты охраны. До руководства института дошла информация о возможности покушения на того и другого. Подследственных могли “достать” снайперы в прогулочных двориках, которые просматривались с крыш близлежащих высотных домов. Буданов отказался от прогулок, а Радуев спокойно вышагивал в каменном мешке. — Случаи побегов были? — спрашиваю я у профессора. — Да. Все они заканчивались возбуждением новых уголовных дел. В мужском отделении пациенты, вообразив себя героями романа “Граф Монте-Кристо”, разобрали стенку за кроватью. Пролом и лаз вовремя обнаружили. Был такой пациент, который, оторвавшись от конвоя, пытался перепрыгнуть многометровый забор. Он обладал хорошим атлетическим телосложением, невероятным образом умудрился оказаться на самом верху. За время нахождения на экспертизе он пытался таким образом дважды бежать, но безрезультатно. Система безопасности в центре многоуровневая. По своей незрелости, поведенческим расстройствам подростки предприняли два года назад попытку побега с захватом заложников из числа медперсонала. Травмы получили охранник, медсестра и санитарка. Всех их потом перевели на работу в другое отделение. Наказания подросткам — зачинщикам побега судами были ужесточены. В последние годы центр параллельно с судебной психиатрией занимается и психиатрией социальной, проще говоря, психическим здоровьем общества, его охраной и защитой. — При любом недомогании сначала нужно лечить душу, потому что каждый третий пациент, который приходит на прием в поликлинику, имеет не физические, а нерезко выраженные и психические, и психосоматические расстройства, — считает возглавляющая центр с 1990 года академик РАМН Татьяна Дмитриева. И с ней можно только согласиться. материал:
Светлана Самоделова |
