mk.ru : Московский комсомолец

Заседание началось с тридцатиминутной задержкой из-за опоздания одного из свидетелей. Группа поддержки Димы поредела. Не было его товарищей по партии, хотя я читал где-то, что они планируют собраться в количестве не менее сорока человек. Были лишь самые близкие — защитник, его девушка Ира, корреспонденты нескольких изданий, просто неравнодушные люди, узнавшие о случившемся из Интернета.

Я зашел в зал одним из последних — два ряда недлинных скамеек были заняты, и я сел за столик, изначально предназначенный, видимо, для судебных приставов. Заняв это место, я оказался в крайне выгодном положении — на одинаковом расстоянии от меня были неравнодушные наблюдатели, слева — секретарь, уверенно настукивающий протокол судебного заседания, чуть поодаль тройка судей — две взрослые женщины и молчаливый мужчина, облаченные в черные мантии. Прямо перед ними — столик поменьше, вроде тех, что ставятся в офисах. За ним лицом к лицу расположились молодая (до тридцати) сотрудница прокуратуры и мой отец, адвокат Дагир Хасавов, по моей просьбе согласившийся помочь Диме.

Прямо за его спиной на высокой подставке под дерево стоял старомодный пузатый телевизор Philips, на экране которого транслировалась картинка из Бутырского СИЗО. То же самое показывали и на большой плазме, подвешенной к стене над головами наблюдателей. Прямо над ней внушительных размеров камера — так, чтобы и главный герой этой драмы мог видеть и коллегию судей, и защитника с обвинителем.

За два дня до этого суд принял решение отложить слушания, запросив дополнительные документы. Это были оригинал пропуска Димы в “Останкино”, где он до момента задержания работал, и запрос по справке о его регистрации в г. Гае Оренбургской области, откуда он родом. Напомню, что изначально отсутствие постоянного места работы и регистрации на территории РФ стали основными мотивами принятия решения о содержании под стражей вместо подписки о невыезде. Дима был признан антисоциальным элементом, который во всякую минуту может скрыться или угрожать свидетелям по делу.

Я знал, что необходимые документы здесь и вскоре будут представлены коллегии судей, которая попросту не сможет принять никакого другого решения, кроме изменения меры пресечения.

Собственно, вокруг этих и других дополнительных документов и вертелась основная часть этого спектакля. После скрупулезного изучения прокурором и судьями документы эти были приобщены к материалам дела. Потом слово для полноценного выступления было предоставлено моему отцу. Оно заняло не менее десяти минут. Он указывал на множественные нарушения прав Димы, ссылаясь на нормы закона и постановления пленумов судов. Также он напомнил о том, что потерпевший — прокурор Смирнов — на очной ставке отказался от претензий к Диме и не смог его опознать. Кроме того, было указано и на то, что прокурор сам называет водой то, что в постановлении судьи Сташиной названо “неустановленной жидкостью”. В пользу пересмотра меры пресечения были приведены и допросы сотрудников полиции, задерживавших Диму у здания Тверского суда после инцидента. Они заявили, что он не оказывал никакого сопротивления при задержании. О возможном давлении со стороны Димы на каких свидетелей тогда может идти речь?!

Я с удовлетворением наблюдал за происходящим, пил минералку и представлял, что сразу после этого мы поедем к СИЗО — встречать Диму. До ухода коллегии судей в совещательную комнату Дима тоже взял слово. Его тощая фигура нервно двигалась за решеткой. Сверяясь с бумагами, лежавшими перед ним, как на университетской кафедре, он сказал много важных слов. О том, что за время пребывания в СИЗО “из интеллигентного молодого человека превратился в типичного уголовника”, о своем месте в современном культурном процессе, о своей работе и девушке. Когда речь зашла о ней, голос его дрогнул, и, похоже, только сила воли заставила его, мальчишку, по сути, не расплакаться.

“Мы хотим создать семью, иметь детей”, — сказал он.

Журналисты писали — ручками водили по страницам блокнотов, стучали по клавишам ноутбуков, дисплеям айпадов. Я перевел взгляд на судей. Про мужчину я не мог ничего знать, но на глазах с виду человечных женщин рассчитывал увидеть влажную пленку. Они смотрели на экран бесстрастно.

После этого слово дали прокурору. Подглядывая в шпаргалку, которая, судя по всему, служит ей на всяком заседании, она попросила суд не принимать во внимание вновь открывшиеся обстоятельства и в изменении меры пресечения отказать. Она же в прошедшую среду почти теми же словами предложила отложить судебное заседание по делу серьезно больной Натальи Гулевич.

Я представил себе недавнее детство нынешней прокурорши, ее родителей. Ее теперешнюю жизнь: дорогу в метро до работы и обратно домой, гардероб — здесь повседневное, там праздничные платья, деловые костюмы, парня ее или супруга себе вообразил, которому она вечером расскажет об ушедшем дне… Дима, как и я, младше ее, но незначительно — разница в наших возрастах пять, может быть, семь лет. Скорее всего, мы трое относимся к поколению “восьмидесятых—девяностых”, но насколько же разные у нас с молодым прокурором представления о справедливости.

Я думал об этом, пока коллегия судей находилась в совещательной комнате. Совещание это, надо сказать, затянулось почти на полчаса. Все это время Дима оставался на связи. Мы стали свидетелями его разговоров с сотрудниками СИЗО, его окружавшими. Когда темы для разговоров иссякли, Дима начал ходить из угла в угол, как загнанный в клетку зверь. Два шага туда, два шага обратно.

По задержаниям на митингах несогласных я сам знаю что это — когда тебя лишают свободы — пусть на минуту, на час, на три. Корреспондент одного оппозиционного издания сказал мне в кулуарах, что не понимает стремления Димы выйти на свободу.

— Если бы такое случилось со мной — я бы не рыпался, — сказал он, — сидел бы на ж..пе ровно.

Я примерно понимал, о чем речь, но на всякий случай уточнил:

— А почему?

— Пребывание некоторых людей в местах не столь отдаленных делает больше в процессе “раскачивания лодки” этого режима, чем их нахождение на свободе, — сказал он убежденно.

К слову сказать, такая позиция некоторых оппозиционно настроенных граждан и вроде как правозащитных организаций стала для нас с отцом выпукло проявляться на примере этого конкретного случая. Кто-то, работая с нарушениями в содержании активиста, претендует на заграничные гранты и по этой причине заинтересован в его как можно более длительном нахождении под арестом. Кто-то пытается прорваться на выборы и желает иметь в своем портфолио политзаключенных как можно больше лиц, не важно чьих. Кто-то пишет дипломный проект по политологии и хочет подогнать эту историю под объемы, требуемые стандартами своего вуза.

Никто из них — ни журналист, размышляющий вслух о пребывании в СИЗО, ни горе-политологи, чуть старше двадцати лет, ни так называемые правозащитники сами, похоже, не оказывались в подобной ситуации. Продержи их три дня взаперти, да даже в привычных им помещениях, лишив лишь доступа в Интернет, где они потряхивают своей политологией и правозащитой, — они бы запели совсем по-другому…

Устав ходить по клетке, Дима утыкается спиной в окрашенную в светло-зеленый цвет стену камеры и медленно спускается вниз — присаживается на корточки. Вряд ли посторонний поймет это, но я вижу, что он, пусть и не веря в российское правосудие, надеется на чудо. Он проводит ладонями по лицу и упирается бритым затылком в прохладную стену. Тут же отстраняется. Надевает капюшон толстовки.

Я понимаю, что и перед ним сейчас два пути, две ответственности. С одной стороны — политическая активность и его гражданская позиция, статус героя, который ему всеми силами пытаются навязать даже близкие люди, с другой — его личная история, персональная судьба — желание побыть вместе с родными, поехать на море (такое желание он высказывал на встрече с адвокатом).

Как и десятки тысяч молодых людей, Дима попал в жернова бесстрастной системы российской Фемиды. Механизмы ее, захватив подол одежды, утянут и остальное, перемалывая все живое, ломая кости и выдавливая соки.

Дима громко кашлял в кулак.

Наконец судьи вернулись на свои места. Все присутствовавшие встали.

Председательствующая судья зачитала постановление о том, что ими принято решение оставить меру пресечения Дмитрию Путенихину без изменения. Мотивированное решение будет направлено сторонам в течение трех дней.

На экранах застыла грустная ухмылка Димы. Связь оборвалась.