Струнный голос с родины панд

Китайский скрипач №1 Фэн Нин: “Смертная казнь? Видите ли, это еще не наказание”

Общаясь с ним, лишаешься предрассудков. Он вырос в крошечном городе на 8 миллионов жителей. Он никогда не был самым талантливым, поэтому его не сломали. Он любит готовить национальную пищу, хотя 12 лет живет вдали от родины — в Германии. Еще он “за” смертную казнь, впрочем, считая ее недостаточной мерой. Недавно взял Гран-при на самом престижном скрипичном конкурсе имени Паганини (прошу не путать с московским, это Генуя!): слава богу, учиться на скрипке стал, когда последняя уже не была запрещена. Вот он сидит в номере корейского отеля, за окнами — Владивосток: китайский скрипач (вместе с Владимиром Спиваковым и его Национальным филармоническом оркестром) завершает здесь свое турне по “самым отдаленным российским уголкам”. …Зовут его Ning Feng (Фэн — имя, Нин — фамилия), 29 лет.

Китайский скрипач №1 Фэн Нин: “Смертная казнь? Видите ли, это еще не наказание”
фото: Ян Смирницкий

Скрипка — штука идеологически вредная!

— Итак, родился в Чэнду, это юго-запад Китая: по нашим меркам городок небольшой — всего 8—9 млн. человек. Кстати, то самое место, где живут панды.

— А что, разве их окончательно не перебили? Панда на эмблеме WWF…

— Убийство — не проблема. Все, что касается ловли панд, их умерщвления, продажи шкур карается в Китае смертной казнью, и точка. Тут никто не покусится. Проблема в их репродуктивной способности: очень низкий уровень рождаемости в популяции… Ведь панды — хоть и хищники — питаются одним видом бамбука, растущего исключительно в провинции Сычуань, а это довольно ограниченная территория.

— Вот вы сказали: за панду — смертная казнь. Но вы давно живете в Европе, какое у вас отношение к лишению человека жизни?

— У нас есть такая пословица: если ты должен денег, то обязан их вернуть; если ты должен жизнь, обязан и ее вернуть. Наверное, смертная казнь — это то, чего не хотелось бы. Но ее следует иметь как предупреждение: есть ошибки, на которые человек не имеет права. Хотя тут свои странности. Если вы украли 10 евро, то обязаны и вернуть 10 евро, и сесть в тюрьму — тюрьма на два года станет для вас наказанием. А если забрали чью-то жизнь и вас ее лишат — это лишь выравнивает ситуацию, а в чем наказание? Я считаю, что если вы распространяли наркотики и заставили страдать очень многих людей, просто лишить вас жизни категорически недостаточно… Но, увы, по закону это самое большое, что можно забрать у человека. Таким образом, выходит, что смертная казнь — вещь очень даже гуманная, ибо человек полностью избегает наказания. А в России разве нет смертной казни?

— Она есть, но на нее мораторий для того, чтоб в ВТО пустили…

— Странно, Китай в ВТО, и ничего…

— Но вернемся: ваши родители, вероятно, музыканты?

— Мама — врач, а папа — да, очень любит музыку, всю жизнь мечтал научиться игре на скрипке, увы, не получилось: сначала по причине бедности семьи, а потом пришла Культурная революция 1965—1976 гг., когда всё “исходящее с Запада” категорически запрещалось. И скрипка в том числе.

— А что было можно? Национальные инструменты?

— Ну да. Хотя иногда разрешалось исполнять на фортепиано революционные марши да песни. Поэтому отец самостоятельно освоил лишь бамбуковую флейту и эрху (наш традиционный 2-струнный инструмент со смычком). Неудивительно, что родители не очень-то жаждали видеть во мне музыканта в те годы: в их окружении не было скрипачей-профи, не знали, как надо учить.

— Так все были против?

— Против не против, но в 4 года я уже пошел в Children Palace (вроде советского Дома культуры), где учили рисовать, играть в шахматы, музицировать… Но! Когда предстал перед педагогами в первый раз, мне отказали: “У ребенка мизинец не длинный и не ровный, не теряйте время, не сможет!” Тогда мама через своих коллег стала узнавать — так ли смертелен для игры на скрипке этот физический изъян? Ведь как раз та рука, что ходит по грифу. В итоге нашли одного частного учителя, который согласился меня взять. Платили ему приемлемо — 10 юаней в месяц (сегодня это 1 евро).

— В России, как правило, большое уважение к первому музыкальному учителю… Как его звали?

— Вэн. Если бы не он, я бы не играл сейчас на скрипке. Он вдохнул веру. Сам же, увы, уже умер. Покончил собой в 39 лет, что-то личное.

— А в Китае самоубийства — штука массовая?

— Нет-нет, это не в наших традициях. Это больше японская проблема.

Максимум что было — красный галстук

— А сложно вообще в Китае быть мальчиком? Слышал такую вещь, что поскольку разрешен лишь один ребенок в семье, то женщины, узнав по первым УЗИ о девочке, на ранних сроках делают аборт: нужен лишь мальчик…

— Это не совсем правда: зависит от того, где ты родился. В деревнях — да. Во-первых, в голове сидит мысль, что нужно поддерживать фамилию, а это возможно лишь по линии мальчиков. Во-вторых, тяжелый фермерский труд требует мужской физической силы. В больших же городах, где люди лучше образованы, не имеет значения — кто ты. Я вон ходил в садик — девочек было больше. У нас два символа: Дракон — то высшее, чего достигает в жизни мужчина, Феникс — чего достигает женщина. Вот все родители и мечтают, чтоб мы стали Драконами и Фениксами, любят своего единственного (не важно какого пола!) одинаково сильно.

А закону об одном ребенке уже 30 лет. Я как раз один из первых, кто был рожден согласно этой политике. И если я, допустим, женюсь на такой же девочке-одиночке — нам разрешается иметь уже двоих детей. Впрочем, лично у меня детей еще нет.

— А если вы уехали, скажем, в Америку — можете там нарожать сколько хотите?

— Конечно, просто они будут американскими гражданами. Но с ними можно жить в Китае.

— Живя в Китае, вы обязаны быть комсомольцем, коммунистом? Эта “иерархия ценностей” как-то проявляется?

— Абсолютно нет, никакого давления. Максимум что было — красный галстук. Но — продолжим. Итак, я окончил школу при Сычуаньской консерватории и уехал учиться в Лондонскую академию музыки к китайскому учителю, позже — в Германию к женщине-профессору по имени Антья Вайтхаас.

— Мы тут подсчитывали — при том населении, что есть в Китае, у вас должно быть несколько миллионов талантливых скрипачей. Как, пардон, удалось победить эту конкуренцию?

— Честно: за все время обучения, начиная с первого учителя, я никогда не был лучшим. Просто “достаточно хорошим”. И это здорово — не испытал психологического давления от учителей, родителей, самого себя. Меня не сломали. А вы не представляете, как в Азии давят на вундеркиндов! У меня всегда оставалась возможность наслаждаться тем, что делаю, понимаете разницу? Радость музыки, а не мысль о том, что я должен победить на этом конкурсе!

— Вы предвосхитили мой вопрос — почему не бросили скрипку? По 6—8 часов занятий в день — с ума можно сойти!

— Потому что ни с кем не соревновался, никому не завидовал. Работал лишь с самим собой. И важно помнить, что не бывает “самых лучших”, обязательно есть тот, кто лучше тебя.

— В России был (подчеркиваю) такой предрассудок, что азиатские скрипачи, пианисты не могут до конца понять всей глубины европейской традиции (а какая музыка еще бывает — только европейская). Мол, только копировать можете…

— В этом утверждении много правды. Понять западную культуру можно только живя в ней. А что ждать от иного азиата, который этот пласт не прочувствовал? На одной технике (хотя она первична) далеко не уедешь, поэтому талантливые ребята из Азии стараются учиться в Европе, впитывают в себя западный образ жизни, познают, очень много читают…

— А этот образ для вас лично не чужд?

— После 12 лет в Германии не чужд. Ну да — к чему-то до сих пор привыкнуть трудно, начиная с еды… Поэтому стараюсь сам готовить, люблю это дело: так расслабляюсь! И выпить можно: китайская алкогольная традиция самая древняя — ей 3000 лет.

Так и быть, захватывать мир не будем

— Почему (а это отмечается всеми — от музыканта до рядового министра культуры) у нас музыкальное образование загнивает, а вот Азия демонстрирует великие примеры развития — музыка становится буквально национальной идеей в той же Японии, Южной Корее?

— Такой пример. Если вы пожалуете ко мне на родину, в провинцию Сычуань, и увидите панду, то обязательно ее сфотографируете, так? А я прожил там 17 лет и ни одной фотографии панды не сделал. То же самое и с классической музыкой. Вы, европейцы, относитесь к ней как к чему-то привычному. Никакой тайны. Загадки. Важности. Ну звучит себе… уже 400—500 лет. У нас иное отношение. В нашей культуре такой музыки нет. Она для нас — вектор мощного личностного развития. И мы по-настоящему понимаем, сколь она величественна и прекрасна. Ценим. Поэтому сегодня гораздо больше в западных консерваториях азиатских студентов, чем европейских. Это уже жизненная потребность.

На репетиции с Владимиром Спиваковым. Фото: Ян Смирницкий

— А ваша национальная музыка при этом не умирает?

— Хотя наша музыкальная традиция древнее европейской, она куда менее развита. Во-первых, у нас нет сформированного понятия о гармонии, есть лишь мелодии. Во-вторых, сами инструменты у вас идут по тону — скрипка, альт, виолончель, контрабас, все высоты, у нас же басовых почти нет… Но это не значит, что национальные инструменты в Китае забываются — на них активно играют, и в консерваториях студенты стараются постичь одновременно и европейский, и китайский инструмент. Я, например, могу играть на эрху.

— Забавно, что наши педагоги вовсю расхваливают азиатов, приговаривая, что с точки зрения физики ваш аппарат (постановка рук, движения) гораздо естественнее к европейской музыке, чем у самих европейцев…

— Не уверен насчет физики, дети везде одинаковые. Но вот одно: для азиатских родителей принести себя в жертву ради талантливого ребенка — нечто само собой разумеющееся. Чего нет ни в Америке, ни в Европе. Наша мама будет рядом со своим отпрыском каждую секунду, а папа — вплоть до того, что будет работать в другой стране, лишь бы поддержать дите материально…

— Кстати, мизинец никогда больше не мешал?

— Да, это мой недостаток. Это может сказываться на технике. Но музыка не спорт, она должна идти от сердца. Это страсть, любовь! И это, извините, во сто раз сложнее, чем недоразвитый мизинец.

— Я б и не спрашивал, не победи вы на знаменитом итальянском конкурсе Паганини!

— Он, кстати, стал для меня последним: больше в конкурсах не участвую. Но повторяю — и прежде победа в них не была для меня самоцелью, главное — самосовершенствование, понимание, куда тебе двигаться дальше... Вы сами знаете, сколько в мире музыкантов, взявших гран-при на престижнейших смотрах, — и что? Их никто не знает! Нельзя успокаиваться.

— То есть вы не собираетесь пока бросать скрипку, как иные наши молодые мэтры, рано добившиеся международного признания и выказывающие крайнюю скуку по поводу своего инструмента… Вы вот уже думаете о дирижерской карьере?

— Я в настоящий момент думаю о маэстро Спивакове — вот кто для меня настоящий пример, я же буквально вырос на его скрипичных записях: да, он много дирижирует, но скрипку ни в коем случае не бросает. Попытаюсь так же. Может, получится. Хотя у скрипки второй по широте репертуар (после фортепианного), все равно по сравнению с оркестровым он весьма ограничен. А так хочется играть симфонии!

— Есть ли у вас какое-то особое отношение к Паганини?

— Все думают: раз победил — то особое отношение. Он, безусловно, великий скрипач. Благодаря ему мы имеем такую природу скрипки, какую имеем. К тому же Паганини-композитора весело играть и легко слушать. Другое дело — мне его музыка не близка.

— Весело и легко? Да это сложнейшая партитура!

— Каприсы я бы сравнил с маленькими десертами. Да, они сложны. Весьма. Но сложны лишь технически… Это поп-музыка 200-летней давности.

— Непростой вопрос. Вот был я, скажем, в Корее — они там испытывают пиетет к китайской культуре, по праву считая ее материнской. То же и в Японии. А вы их как ощущаете?

— И корейская, и японская культуры как дети — развиваются уже по-своему. Есть масса хороших вещей, которым нужно у них учиться. А есть то, что нам не нравится… Вспомнить хотя бы вторжение японцев 65 лет назад. Вот немцы никогда не будут считать Адольфа Гитлера героем, а в Японии люди, развязавшие войну, пользуются большим уважением по сю пору, и лидеры страны ходят в храм за них молиться. Япония должна научиться у немцев извлекать уроки из своих ошибок. А они даже ошибкой интервенцию в Китай и Корею не считают!

— Только что вернулся с конкурса Шопена в Варшаве: изначально в нем участвовало более половины азиатов, однофамильцы попадались… Ну так что, захватите в итоге всю мировую классическую музыку?

— Не думаю, что подобный захват произойдет. Это невозможно.

— А мы-то думали, что он уже свершился...

— Нет-нет, куда без европейцев? Мы вместе развиваемся и учимся друг у друга, и это касается не только музыки, а вообще всего в нашем непростом мире.

…Разное мы слышали про азиатских музыкантов, кои в последние 20 лет окончательно и бесповоротно наводнили планету (любой значимый конкурс сегодня — это на 70% Япония, Китай, Корея). Что, мол, и “бездушные долбежники” они, много занимающиеся, но не понимающие, о чем играют. И “механические копии друг друга”… Замечательно. Но время шло. И вот до чего “докатились”: нынче 100 детей из 100 в Японии (и Южной Корее) обязательно умеют играть хоть на одном музыкальном инструменте. Знакомые скрипичные мастера из Кремоны (Италия) доносят, что 90% всех современных хороших (а это до 20—30 тыс. евро за штуку) скрипок, альтов, виолончелей потоком идет в Азию. В семейном плане корейской семьи не машина, не дача на первом месте. Но скрипка своему малышу.

А что у нас? А у нас музыку выкидывают из школьной программы, педагоги в музшколах получают копейки, многие музспециальности (в частности композиторы) вообще никак не востребованы на территории РФ. Все, кто могли, уехали. В консерваториях почти некому учить. В той же скрипичной специальности — огромная яма по части как молодых талантов, так и авторитетов. Об этом надо говорить!

Владивосток.