Так я и не повоевал
— В 39-м я поступил во ВГИК. Через месяц получаю повестку в военкомат. Спрашивают: в каких частях я хочу служить? Говорю: в танковых. И через две-три недели — новая повестка: на сборный пункт с вещами. Нас посадили в теплушки, и мы поехали. Была лютая зима. Приехали в город Александрия на Украине. Утром разбудили: “Поздравляем, вы приехали в 176-й артиллерийский полк на конной тяге”. Я был самый юный. Шла война с финнами. Начались учения. На нас сапожки кирзовые, шинельки, а зима лютая, снег… Ну, и я сразу схватил воспаление легких. Положили в госпиталь. Тогда еще пенициллин не был изобретен, делали всякие уколы, банки ставили. Меня перевели в другой город. Лежу в больнице в палате, а рядом — ребята без ног, без рук… Ужас. Это все раненые были с Финской войны. Воспаление мое никак не проходило, температура страшная. Вызвали маму, и меня комиссовали по состоянию здоровья. Так я и не повоевал.
* * *
К началу войны вернулся во ВГИК, и нас всех эвакуировали в Алма-Ату. Помню: октябрь 41-го, паника в Москве. Я вышел на улицу, передо мной мчится грузовик, полный кож, и все эти кожи слетали на мостовую, но никто не останавливался, не подбирал их. В Казахстан отправились в грузовом поезде, груженном троллейбусами. Помню, мы сели в один из них и ехали целый месяц. Так и не попал я на войну. А в День Победы был на Красной площади — что творилось! Никогда не забуду портрет Сталина на аэростате, освещенный прожекторами…
“Жора, беги туда, где твоя ж…”
— В Алма-Ате я пошел на объединенную студию “Мосфильма” и “Ленфильма”. Там директором был Вайншток, режиссер картины “Дети капитана Гранта”. Я ему сказал: “Папа у меня погиб, помогите мне”. Он направил меня к режиссеру Дзигану, снимавшему “Мы из Кронштадта”. Сняли первый объект, потом его посмотрел художественный совет. Посчитали, что там плохо играет Есипова, его жена. Дзигана снимают с этой картины и главным режиссером назначают Пырьева. Вся съемочная группа сбежала — Пырьева испугалась: у него же была репутация хулигана и даже антисемита. А мне бежать было некуда. И вот заходит Пырьев, смотрит на меня: “А вы кто такой?” — “Студент третьего курса режиссерского факультета Натансон”. — “У нас картина военная, вы у меня будете ассистентом по пиротехнике”. Мне дали дубину метров семь, там гвоздь, туда накалывали настоящую военную шашку, Пырьев кричал: “Зажигай!” — я зажигал, она, гадюка, шумела, дым стоял такой, что я ничего не видел. Пырьев орал в мегафон: “Жора, правее!” А я, конечно, бежал налево. “Жора, — орал Пырьев, — в другую сторону! Жора, беги туда, где твоя ж…”
“Мариночка, оближи губки”
Как-то Пырьев мне говорит: “Жорочка, пока еще работает библиотека, иди достань как можно больше газет”. Я достал, он попросил меня их расстелить на полу и так меня два раза за газетами гонял. “Спать будем здесь с тобой: я с Мариной (Ладыниной, женой Пырьева. — Авт.) поссорился”. И так мы ночевали почти две недели. Он ее очень любил. До этой ссоры, перед тем как ее снимал, все время повторял: “Мариночка, оближи губки”. А когда поссорились, называл ее только Мариной Алексеевной, и она его тоже — по имени-отчеству.
“Тот самый актер!”
— На “Ивановом детстве” с Тарковским работалось очень легко. Да и картина снималась легко. Никакого гения Андрей из себя не строил, все время был в поисках и очень тепло ко мне относился. Мы с ним ни разу не спорили. Это картина его, и я не лез в его замыслы, а старался обеспечить съемку. Вот Гринько я нашел, привез с Украины. Увидел его в фильме Алова и Наумова, приехал в Киев, стал уговаривать. Гринько очень не хотел ехать в Москву, говорил: ну что я поеду к студенту сниматься? Помню, на съемку приходил юноша, прямо в рот Андрею смотрел — это был Никита Михалков. Там я с ним и познакомился.
Там же я познакомился и с Колей Бурляевым. Он и в жизни не отходил от своей роли в “Ивановом детстве”. Я его ни разу не видел веселым, танцующим. Бурляева нашел Кончаловский, просто увидел его на площади.
А я привел в кино Евгения Леонова. Женя учился на театральных курсах при театре Станиславского. Я был ассистентом у режиссера Владимира Немоляева, папы Светланы. Нужен был человек на роль повара — я увидел Леонова и понял, что это и есть тот самый актер.
“Она говорит с придыханием”
— Перед “Старшей сестрой” я приехал в Ленинград, в знаменитый БДТ, и хотел посмотреть, какие там актеры. Вот и увидел Доронину. Понял, что она прекрасна, она — индивидуальность. После спектакля пошел к ней в гримерку и предложил ей сыграть. Она тут же дала согласие. Помню, вошел Басилашвили, она ему: “Олег, подожди, у меня серьезный разговор”. Они тогда еще были мужем и женой. Пригласил Доронину, Тенякову, Инну Чурикову, которая тогда даже еще с Панфиловым знакома не была, Виталия Соломина. Пробы мне очень понравились. Затем — худсовет и полный разгром, никого не утвердили. Всем дали отрицательные характеристики. Про Доронину: она говорит с придыханием. Про Тенякову: у нее каши полон рот. О Соломине сказали, что он обычный, неинтересный. Чурикову спросили: “Вы читали сценарий?” — “Да, конечно, наизусть знаю”. — “Так там у Володина написано: белокурая красавица. А вы кто?” Даже Жарова не утвердили. Говорили: “Найдите актера поскромнее. Неужели вы думаете, он вас будет слушаться?..” Я горевал, был, как сейчас выражаются, в шоке. Но потом взял и пошел к Романову, председателю Комитета по делам кинематографии при Совете министров. Он меня уже на второй день принял. Вот все хают советскую власть, а сейчас, при демократии, к министру не попадешь и через месяц. А Романов мне: “Георгий Григорьевич, это постановление самого авторитетного худсовета, как я могу это отменить…” Я чуть не заплакал от безысходности. Романов проникся и говорит: “Приходите на всесоюзную коллегию”. Там действительно всех утвердили. Доронина приезжала на съемку в Москву, оттуда в гостиницу, потом — на площадку, долго гримировалась, и все ее ждали. Жаров сначала был очень недоволен, но потом смирился. Через некоторое время Таня мне говорит: “Георгий Григорьевич, у меня есть очень хорошая подруга, можно и она посмотрит материал?” И вот приходит маленькая, худенькая, хрупкая женщина, с ней рыжеватый юноша. После показа женщина говорит: “Таня, это все гениально”. К