— Александр Ефимович, о педантичности Андрея Звягинцева ходят легенды. Говорят, вы с нуля строили в павильоне квартиру, в которой проходит основное действие?
— Что вы, весь дом! Тот, что вы видите на первом и последнем кадре фильма. Это все декорация. Сняли только несколько кадров на Зачатьевском, там, где проезжает машина Владимира. Все остальное построено. А как мы намучились с этой вороной на ветках...
Андрей очень щепетильный, очень дотошный, очень конкретный человек. Он, может быть, один из самых легких и самых сложных режиссеров. Легких, потому что у него есть точное видение, а это именно то, чего ты хочешь от режиссера.
Я только вернулся из Америки, где снимал как продюсер новый фильм Билли Боба Торнтона. Он больше известен как выдающийся артист. В меньшей степени — как очень хороший режиссер. И уж точно мало кому в России известен как замечательный литератор и сценарист, получивший «Оскара» за сценарий к собственному фильму. Новый сценарий для нашего совместного фильма он писал шесть лет. Про то, что очень хорошо знает, — жизнь американского Юга. Так вот, на площадке ни разу не было больше трех дублей. Иногда и второго не было. Потому что режиссер четко знал, чего хотел.
А у нас часто на съемках начинается: «Ты сначала „поплюсуй“, то есть дай больше эмоций, потом „поминусуй“, а сейчас актерский дубль — вдруг он нам что-нибудь подарит». Вот это я ненавижу. У Андрея же абсолютная ясность в голове. К нему фраза Рене Клера: «Мой фильм готов. Осталось его только снять» — относится абсолютно.
— А сложно с ним почему?
— Ровно по этой же причине. Потому что он не соглашается ни с чем, что не соответствует каждому придуманному им по отдельности кадру. И образу будущего фильма в целом. Он очень в этом смысле твердый. В основном я встречаю подобных режиссеров среди старшего поколения. Таких, как Андрей Смирнов, Павел Чухрай, которые, когда рассказывают про кино, говорят исключительно об истории, характерах. Как ни странно, точно так же происходит в Америке, которую все заочно подозревают в излишней меркантильности. Хотя на деле все почти наоборот. Наши сегодняшние кинематографисты — это часто недоделанные бизнесмены. Они все время твердят про то, как продать, купить, срубить, привлечь денег. А так, чтобы человек пришел к тебе и рассказал историю про людей, это должен быть режиссер уровня Андрея Звягинцева.
— К себе он так же щепетилен? Нужен ему большой гримваген, большой гонорар?
— Андрей — выдающийся режиссер, прошедший сложный путь, родившись в Новосибирске, поработав и дворником, и артистом, чтобы стать тем, кем он стал. Что называется, имеет право требовать. У него на самом деле есть очень сдержанная, но внятная система своих правил. Я к Андрею в этом смысле отношусь с пониманием. Просто я люблю его фильмы. Они мне все нравятся. И, соответственно, верю их автору.
— У вас дружеские отношения или деловые?
— Мы все-таки разные люди. Насколько я понимаю, мы прошли достаточно большое расстояние навстречу друг другу, но дружбой это назвать еще точно нельзя. Я ему абсолютно доверяю и надеюсь, что он доверяет мне. Но дружба — это же еще и химия. И для ее выработки нужны время и испытания.
— С Федором Бондарчуком у вас есть химия?
— Мы друзья. Близкие друзья. Я считаю, что он в первую очередь одарен как человек. Его режиссерские способности — следствие его человеческих качеств. Так же как и в бизнесе. Он исключительный друг. С ним можно говорить очень откровенно обо всем. О том, что тебя интересует. Поскольку мы оба с ним не футбольные болельщики, да и не болельщики вообще, у нас хватает тем. Во многом смешливых. И точно не патетических. Когда можно позволить себе казаться не всезнайкой, не всемогущим, не мачо...
— Что, и поплакать?
— Нет, я уже давно не плачу.
— Даже на фильмах Андрея Звягинцева?
— Про фильмы Андрея Звягинцева я уже сказал, но вообще на кино я реагирую эмоционально.
— Про вас как-то Федор Сергеевич сказал, что вы людей не любите. Это правда?
— Это была одна из его шуток. Это для нас нормально. Я ему что-то подобное говорю, он мне. Но я, безусловно, значительно более требователен. Он всеядный. Может найти язык с любым. Я не такой. У меня есть свои правила, в рамках которых я точно не буду общаться и пересекаться с определенными людьми.
— Например, с критиками, которые обругали ваши фильмы?
— Я вообще не обижаюсь на критику. Могу серьезно отреагировать, только когда обсуждают не качество фильма, а что из себя представляет лично его режиссер. Вот это я отсеиваю. Что называется, не ваше собачье дело.
Но не могу сказать, что критика меня оставляет безразличным. Я ее читаю, у меня есть имена тех, кому я верю. Так произошло с фильмом «Шапито-шоу». Вот у меня на столе лежит диск. Собираюсь сегодня посмотреть. Потому что я понимаю, раз идут такие отзывы от вызывающих у меня доверие людей — надо смотреть.
— Вокруг «Елены» тоже много хороших отзывов.
— Да, мне постоянно звонят, просят устроить показ. Она вдруг стала обязательной для какой-то очень интересующейся части аудитории. Но эта заинтересованность обычно не распространяется на широкий прокат. В России содержательное кино смотрят все хуже. Получается, единственный способ такому кинематографу выжить — прорываться за границу, прежде всего в Европу и США. Там шире аудитория, которая интересуется искусством, а главное — она больше интересуется людьми. Это более зрелое общество. Они смотрят кино как большую литературу, воспринимают его как работу. А у нас остались только молодые люди, которые ходят в кинотеатр как на аттракцион. Вот мы и делаем все время простенькие комедии либо соревнуемся с американцами на традиционной для них территории так называемых блокбастеров.
— Как в случае со «Сталинградом»?
— Например. Только в него я верю, там есть много оснований для того, чтобы получившийся в итоге фильм смог конкурировать на территории, завоеванной Голливудом.
— У Михалкова, когда он «Утомленные солнцем-2» запускал, тоже такие основания были.
— У всех всегда есть надежда. Я же сейчас не утверждаю ничего, я только надеюсь, и группа, поверьте, талантливых людей, очень старается. Мы делаем фильм для молодой аудитории. Никита Сергеевич полагал, что снимает для более зрелого зрителя. Рассчитывал, что эта аудитория видела первые «Утомленные солнцем», а это было в 1994 году. А мы делаем сильную, эмоциональную, внешне простую историю со сложными характерами. Плюс пытаемся сочетать советский большой стиль с последними технологическими достижениями Голливуда. Но это типично русская история.
— Сложно себе представить, как американцы снимают про Сталинград.
— Ну почему, они же снимали, например, про Перл Харбор.
— То есть у вас будет русский «Перл Харбор»?
— Ну что вы. Майкл Бэй — человек с мировым именем. Самое тупое с моей стороны будет сказать, что мы соревнуемся с Майклом Бэем. Но после его фильмов, чтобы претендовать на внимание молодой аудитории в жанре экшн, делать их так, как в Советском Союзе, невозможно. Вот и все. Просто аудитория другая. В этом сложность. Приходится рисковать.
— Почему приходится — вас же никто не заставляет снимать.
— Никто. Нам хочется. Это как в футболе. Одно дело — гонять мяч у себя во дворе, другое — пробиться на чемпионат мира.
— Чемпионат мира — это фильм «Елена» на Каннском кинофестивале.
— «Елена» в современной ситуации не претендует на аудиторию, хоть как-то сопоставимую с лидерами проката. Наверное, она привлечет людей со вкусом, думающих, читающих. Но из тех, кто придет в кинотеатр просто провести время, 90% зрителей, скорее всего, пройдут мимо.
— И пойдут на «Сталинград»?
— Не знаю, посмотрим.
— Почему вы снимаете в 3D?
— 3D оказался просто одним из инструментов для эмоционального приближения зрителей к событиям. Хотя у меня поначалу были большие сомнения на этот счет. Я думал, что 3D воспринимается исключительно как инструмент развлечения для детей.
— А еще как инструмент для выкачивания лишних ста рублей из кармана.
— В том числе. Хотя я считаю, что пример надругательства над зрительским кошельком, это когда берут обычный фильм и конвертируют его в 3D. В нашем случае — мы все снимаем в 3D, это стоит диких усилий и денег. Строятся гораздо более глубокие декорации, используются более сложные камеры, на площадке постоянно присутствуют специальные люди, американские профессионалы, которые приехали к нам прямо с площадки нового «Человека-паука» и отправляются от нас на съемки «Хоббита».
— Вы, конечно, это мнение не разделяете, но есть немало людей, которые настроены к новому фильму Федора Бондарчука очень скептически. Особенно после «Обитаемого острова».
— Послушайте, «Обитаемый остров» в свой год стал одним из трех лидеров проката. Его посмотрели огромное количество людей, а сейчас готовится старт проката в США. И потом, как бы ни относились полярно к «Обитаемому острову», но и поклонники, и жесткие критики, я думаю, согласятся, что массовые сцены там были сделаны хорошо. А это огромное умение, и на «Сталинграде» будет очень важно. «Обитаемый остров» — это некая планета Саракш, про которую никто ничего не знает. Нам приходилось выдумывать все: от костюмов до военной техники. Это очень сложно. Особенно в условиях непривычной к этому российской киноиндустрии. А сейчас у нас предельно конкретная история, и Федор Сергеевич знает все про этих людей и это время. Я вижу, как он заставляет менять пуговицы, фактурить сапоги, пилотки. Достаточно просто попасть в наши декорации, чтобы детально, физиологически понять, что собой представляла война.
Вы почему-то все время сравниваете «Сталинград» то с Никитой Михалковым, то с Майклом Бэем. А вы сравнивайте его с фильмом того же режиссера. С «9 ротой». Ее ведь смотрели молодые зрители, да и не только. И многие полюбили. «Сталинград» многим похож на «Роту». История не всей битвы в городе на Волге, а нескольких конкретных людей, попавших в самую большую мясорубку в истории мировых войн. Когда наши стоят в десяти метрах от немцев. Знают друг друга в лицо. Средняя продолжительность жизни — 24 часа. Человек, который прожил дольше суток, — ветеран. Мы понимали, что в этих условиях обреченности на гибель с людьми что-то происходит. Они становятся спокойнее, они говорят, не боясь ничего. Сами персонажи становятся интереснее. Вот на что мы рассчитываем, а не на 3D.
— Андрей Звягинцев пойдет на фильм Федора Бондарчука?
— Не знаю. А почему нет? Он же профессионал. Старается познакомиться со всеми новыми значимыми фильмами.
— Скажите, а Андрей всегда такой серьезный?
— Со мной он очень серьезный. Но может очень удачно пошутить. Он человек остроумный и тонкий. Просто очень следит за словами. Он вообще очень следит за всем. В бытовых отношениях мы многое пропускаем, не обращаем внимания. А для него все имеет значение. Знаете, его регулярно приглашают на остров Форё, где жил Бергман, в его дом. Потому что Бергман в свое время, перед смертью, высоко оценил фильм «Возвращение». Можно сказать, благословил. А это награда покруче, чем венецианский «Лев». Когда Андрей мне об этом рассказал, я его сильно внутренне зауважал. Потому что Бергман для меня на протяжении всей жизни — источник постоянных потрясений. То, как он умеет разговаривать с тобой о внешне простом, — глубоко.
Главная потеря современного российского кино в отсутствии подлинной эмоциональной связи со зрителем. Чем берет «Елена»? Она пусть и действует холодными, почти хирургическими инструментами, но зрителей волнует.
— О чем вы подумали, когда впервые посмотрели ее целиком?
— Я подумал, что у Андрея это лучший фильм.
