Давид и Голиаф

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ

17.10.2014 в 15:15, просмотров: 2051

Поэт, автор пяти книг и многочисленных публикаций, родился в семье дирижёра и композитора И. А. Лаврентьева. Получил среднее музыкальное образование. Работая кладовщиком в автомобильном техцентре, заочно окончил Литературный институт. Работал редактором в «Литературной газете», главным редактором журнала «Литературная учёба», заведующим отделом литпроцесса в газете «Литературная Россия.

Давид и Голиаф

* * *

В Москве опустели дворы.

Ты помнишь, как прежде бывало?

Зимой выбивали ковры,

а летом трясли покрывала.

Гремели столы – домино,

в колясках младенцы пищали,

и тут же – табак да вино,

чтоб жить без тоски, без печали.

 

Ты помнишь тот пламенный бой,

мальчишечью нашу ватагу,

когда на чужих мы гурьбой

за что-то рванулись в атаку?

Был в этом геройском бою

кулак мой до крови изодран,

но крик выливался из окон

бальзамом на душу мою...

 

А нынче в московских дворах

(Куда же успело всё деться?)

забыли о скромных дарах

того коммунального детства.

Выходят из дома жильцы,

заносчивый вид принимая,

как будто бы это жрецы

индейского племени майя.

 

Кто раньше мечтал об игре,

теперь помышляет о деле.

Двор пуст, словно лес в ноябре,

но осень здесь даже в апреле.

И только последний эстет,

седеющий, бледный, гнусавый,

сподоблен увидеть тот самый,

идущий из памяти, свет.

 

* * *

Не вслушиваясь особо,

пропел я глухое соло

и в тень отступил: в начале,

как водится, было слово,

позднее пришло молчанье.

 

 

Для тех, кто истратил порох,

молчанье – широкий полог.

А наше, сильней теракта,

молчанье – предлог и повод

для смены ролей, театра.

 

Ты только гляди, начальник,

вперед не гони ночами –

давай отдохнуть мотору,

иначе его молчанье

окажется немотою.

 

Ведь если судить по сплетням,

никто не придёт последним,

и мне побожился Автор,

что вовремя мы поспеем

к началу другого акта.

 

* * *

После каждой духовной пьянки

(дело, может быть, в освещенье)

боги с вами играют в прятки,

забиваются во все щели.

 

Разберёшься тут в их законах!

Начинается снова ломка.

Только кто это высоко так

мчится по ветру, словно лодка?

 

 

Это кто там бредет по саду? –

Не похож на обычных нищих

обнажённый бродяга садху,

что давно ничего не ищет.

 

Для него каждый миг сакрален,

каждый вздох преисполнен праны.

Он привык наблюдать с окраин

ваши поиски новой правды.

 

Всюду видит он танец Шивы

(дело, может быть, в освещенье),

и сигналящие машины

вызывают в нём восхищенье.

 

* * *

Велела мать: «По клавишам долби!»

Но ведь у кармы есть свои долги –

и не давались мне этюды Черни,

и расползались пальцы, точно черви...

То было время огневых тирад.

Казалось, жизнь сама уже теракт –

что ж стыд терять, будить печаль познанья,

плясать на трупах, становясь под знамя?

Пришлось идти кладовщиком на склад

и там стеречь свой сад.

Труднее было разжевать гордыню

и семя дружбы взращивать, как дыню.

Но знает в небесах Кутузов Лев,

что не жалею тех кургузых лет:

халат испачкан маслом или кровью –

нет у меня претензии к покрою.

Сегодня ящик с жалобами пуст.

Мне жизнь по мерке не нашлась, и пусть –

стихов такое множество навылось,

пока я понял, что она –- на вырост.

 

ОДУВАНЧИКИ

Сергею Арутюнову

Нас не признали "толстяки" -

и приютили нас кварталы,

где были первые стихи

еще младенчески картавы,

Где Бродский череп не сверлил,

куда не проползал Асадов,

где одуванчики цвели

среди облупленных фасадов.

 

Сегодня дурно стало мне:

прилёг с таблеткой на диванчик

и словно в мимолетном сне

такой увидел одуванчик.

Затеял ветер с ним игру:

"Какой ты беззащитный, шаткий!" -

И одуванчик на ветру

качал своей пушистой шапкой.

 

ДАВИД И ГОЛИАФ

Установлен в музейном зале,

чтобы видом одним давить,

не особо доступный сзади

микеланджеловский Давид.

Вечно юн, величав и стилен.

Возвышается грозно пах.

Эдак можно бы филистимлян

без пращи повергать во прах!

А внизу, возле ног атлета,

рот разинув и нос задрав,

бросил вызов и ждёт ответа

смертный маленький Голиаф.

 

* * *

Поторопились - вот и опоздали.

Торчим здесь у покинутых редутов.

Уйдём! покуда в нас не опознали

последних романтических придурков.

 

И наплевать, что по большому счёту

надёжнее быть Флакком, чем Назоном.

Всё сорвалось, всё полетело к чёрту.

Уже сырым пахнуло чернозёмом.

 

Давай-ка, брат, помолимся поп-арту!

Никто ведь не мешает нам продаться.

Всегда возможно, побродив по парку,

повеситься – и как бы оправдаться.

 

А мы когда-то думали о бегстве,

воображали пристани, перроны...

Но никуда не денешься от бедствий

и от своей, в конце концов, природы.