Сбылось предчувствие Тарковского

Стихи — это песнопения и мысли

10.04.2015 в 16:58, просмотров: 8149

Арсений Тарковский — пронзительный поэт, блестящий переводчик, безусловный авторитет у поэтов нескольких десятилетий. Но как долго и терпеливо сам Арсений Александрович ждал признания официальных распределителей поэтических и творческих благ! Они его держали на переводах.

Сбылось предчувствие Тарковского
Фото: Александр Ведерников

«Обещание песни»

Поэтический молодняк, зная о щедрой натуре поэта и о его искренности и доброте, часто искал поддержки Тарковского. И он ее оказывал достойным. В году 67-м редакция Центральной газеты отправила Тарковскому подборку стихотворений Александра Сенкевича, новичка в этом виде творчества: оценить, достойны ли стихи публикации?

Мастер отозвался не коротким благословением. Тарковский написал емкое рассуждение о том, кому в поэзии всегда принадлежит будущее. О даровании А.Сенкевича он высказался уже в самом названии своего эссе — «Обещание песни».

Взгляд Тарковского на достоинство стихотворений не потерял злободневности: «Вопреки широко распространенному мнению, я не стал бы утверждать, что теперь все хорошо пишут». Тарковский приветствовал стихи, «озаренные мыслью». А собственное высказывание о стихах молодого Сенкевича Тарковский формулировал афористично, поэтически выразительно: «Мысль — причина стихотворения, его душа, его основа. Мысль — сама по себе!»

В присланных стихах он обнаружил пробуждение ищущего ума: «Прочтите стихи А.Сенкевича, и в отсутствии дарования вы его не заподозрите. Он молод еще и как человек, и как поэт. Его поэзия — еще обещание, не свершение. Но этому обещанию можно довериться, не рискуя обмануться!»

Уже в 68-м он стал автором лирического шедевра «Восточный урок». Две строфы мгновенно захватили мою память живописной мощью и психологическим проникновением в душевную тайну:

Ты спала… В котором веке,

среди премудростей каких?

Во сне приподнимались веки,

как створки раковин морских.

Тебе вставать придется рано,

а ты спала, едва дыша.

На дне какого океана

вдруг стала жемчугом душа?

Он посвятил стихи своей первой жене, Инессе Ким, кореянке, чья семья была уничтожена в годы репрессий.

Талантливый филолог-востоковед, увлеченный искусством, не раз переводил стихи с хинди, после поддержки Тарковского не ускорил свои шаги к издателям. Не именовал себя поэтом, как практикуют очень многие сочинители занятных вирш для развлечения не очень требовательной публики. Из всех человеческих пороков он больше всего не терпит бездушия. Еще в 74-м он вымолвил собственную «Молитву»:

Не приведи, Господь,

чтоб уцелела плоть,

а светлая душа

как темный снег, сошла.

В любовной лирике он откровенен. Им владеет покаяние, а в стилистике — стремление к звуковому совершенству:

Темной ночью звезды дальние близки.

Ночью любят нелюбимых от тоски.

Сенкевич относился к жизни серьезно, а к себе — требовательно. Работал над докторской диссертацией «Художественные направления в поэзии хинди». Доктор наук А.Сенкевич считал ненужным ходить по редакциям и предлагать свои стихи. Однажды он по приятельским делам зашел в «МК», и я задумала интервью с ним, в ту пору вице-президентом Общества российско-индийской дружбы. И обругала его, что своей дипломатической амбициозностью он подводит Арсения Тарковского. И Сенкевич, наконец, раскрыл накопленное поэтическое богатство и стал печататься.

«Русские, рижане и парижане»

Вы будете удивлены: первую его книжку стихов «Случайная игра» напечатали в Париже в 1994-м при содействии благородного русского парижанина Никиты Алексеевича Струве в рамках проекта «Москва—Париж». На талант москвича обратил внимание знаменитый знаток русской литературы и искусства парижанин Ренэ Герра, собиратель и хранитель сокровищ русских писателей, художников, вынужденных после революции стать эмигрантами.

В 2004-м году появилась вторая книга стихов Сенкевича «Чувство бытия», а потом «Мерцающая тьма» на двух языках. На ее презентацию в Ригу прилетел Герра. Зал был переполнен. Пришли не только русские рижане, но и латыши. И главное — присутствовал знаменитый поэт Имант Аузинь. Он не только перевел стихи на латышский, но и сопроводил книгу своим восхищением стихами русского поэта. Профессора-парижанина Герра поразило общение поэта с публикой, ее интерес к русской поэзии.

Вернувшись в Париж, Ренэ стал готовить творческий вечер Сенкевича. И он состоялся в зале Льва Толстого Института славяноведения при IV университете Парижа, где не раз читал свои стихи Иосиф Бродский. Мне посчастливилось на этом вечере выступить и поделиться своим восприятием творчества москвича. Все проходило в атмосфере щедрого единодушия.

После торжества мы общались и обнимались с нашими соотечественниками. Не забыть радостного лица художника Оскара Рабина! В «Русской мысли» появились статьи Киры Сапгир о Сенкевиче.

С тех пор верными друзьями Сенкевича стали и другие наши живописцы и графики, парижане Сергей Чепик, Вильям Бруй. Все они — теперь герои моей книги «Откровения знаменитостей» с предисловием Святослава Бэлзы. Наши бывшие соотечественники, художники, имеющие мировую известность, разрешили Сенкевичу использовать в новых книгах их рисунки и офорты. Сергей Чепик и Оскар Рабин специально проиллюстрировали его сборники — это их подарок своему новому другу.

Блестящего художника Чепика особенно любили в Лондоне, где в соборе Святого Павла в течение нескольких лет были выставлены его полотна о Христе: от Рождения до Вознесения. Прихожане молились на них. Увы, Чепик уже закончил земной путь.

«Предвестие» ведёт к Бунину

В 2007-м рижское издательство совершило еще один ошеломительный шаг: выпустило книгу стихов Сенкевича «Предвестие» на русском и латышском. Имант Аузинь, пораженный широтой мышления русского поэта, качеством версификации и роскошеством рифм, перевел стихи тем же классическим размером, увлеченно возвращая латышскому языку утраченную рифму. Многозвучной гармонии поэтического состязания двух языков соответствовали рисунки и офорты Вильяма Бруя и первоклассный дизайн Г.Календры.

Счастливый 2007-й год принес поэту еще одну радость — премию Ивана Бунина. Он стал лауреатом с серебряной медалью за книгу «Предвестие».

Самый успешный сборник поэта «Западание клавиш» выдержал три издания. Запомнились стихи

Ты заронила чувство бытия,

моей руки коснувшись ненароком,

и содрогнулась, бедная: ведь я

был весь захвачен страстью и пороком.

Имела успех у читателей и книга Сенкевича «Скользящие тени» («Время») с предисловием Евгения Рейна, истинного мэтра поэзии, наделенного редким творческим дарованием и стрелкой волшебного компаса, устремляющейся к безусловно талантливым поэтам. Граненые слова Рейна запоминаешь, как стихи: «Вещность, чувственность, изощренная зримость — главные истоки поэтики Александра Сенкевича».

Творческая энергия поэта заряжена высоковольтно. Филолог, знаток мировой культуры, часто проявляет свой дар в жанре жизнеописания, живой встречи с давно отшумевшими временами. Пять крупнейших московских издательств выпустили его роман-исследование о Елене Блаватской с разными названиями. И все книги разошлись. А сейчас он пишет книгу «Будда» по договору с «Молодой гвардией» в серии «ЖЗЛ». Поэт влез в такие дебри, где без богатого воображения, без личной способности к медитации не обойтись. Сенкевич неделями и даже месяцами бывает в индусских ашрамах и буддийских монастырях, овладевая техникой медитации.

Индийская философия ему интересна: она заманивает приблизиться к особому погружению, чтобы познать истинную силу Вселенной. Но после медитации наш индолог и поэт не отказывается от природного озорства ума. В Индии много экзотики. Вот одна сценка в его стихотворении: вдоль дороги «голышом висли йоги, словно гроздья винограда». Русский пилигрим реагирует мгновенной шуткой-импровизацией: «Если будут наши жены,/ так же телом обнаженны,/ как бы истовые йоги/ их не сбили бы с дороги».

Он позволяет себе оказаться во власти вспыхнувшего видения, навеянного строкой из «Божественной комедии» Данте: «…я очнулся в сумрачном лесу…» Посмотрим, куда его поведет внезапное «Видение»:

Между двумя часами и пятью

какие-то бесплотные созданья

готовили меня к небытию

с таким усердьем, что терял сознанье.

Похожие видения адовой муки люди переживают на операционном столе. Состояние между жизнью и смертью, испытанное лирическим героем стихотворения, захватывает нас высказыванием, финальная строка возвращает читателю надежду.

«Неоконченное прошлое»

Игра созвучий, внезапность возникновения неожиданных ассоциаций опьяняют поэта. В это мгновение он себе не принадлежит. Для мыслящих людей прошлое никогда не кончается — оно пребывает в памяти.

В Париже, в музеях, у полотен Курбе, Моне, Матисса поэт — не созерцатель. Он читает творения вопрошающим умом, наслаждаясь мгновенностью воплощения сюжетов, загораясь страстью художников и переселяясь в давние времена. Воспевая гибельную красоту женщин Матисса, он восклицает: «Коснешься их — /как сядешь на иглу».

Москвич, живущий в ХХI веке, посмел предположить: «Что во время коронации Наполеон Бонапарт нашептал Жозефине». Посмею процитировать пятую, заключительную строфу:

Я-то знаю, что женщины ум,

если слабость я вдруг обнаружу,

заметёт, словно знойный самум,

погребая не тело, а душу.

Явление стиха непредсказуемо. Поглощенно, с особым трепетом перечитываю только что выпущенную рижским издательством книгу Сенкевича «Неоконченное прошлое». Черная, траурная обложка приняла ветвистый, нервно-закрученный росчерк его фамилии. Не так ли гнутся его душевные струны, когда на него обрушиваются вести о смерти близких друзей? Книга посвящена светлой памяти Иманта Аузиня и Святослава Бэлзы. Слава был самым близким другом, с кем в молодости работали в ИМЛИ имени Горького, часто общались и обсуждали проблемы жизни и искусства, внимательно изучали каждую книжную ярмарку и к своим тысячам фолиантов прибавляли что-то новое.

В стихотворении «Последняя встреча», посвященном Святославу, он явлен накануне ухода в небытие: «и ты попал в объятья тишины,/уже стоял у края смертной бездны». Думаю, поэт еще не раз вернется к размышлениям о личности, соединившей в себе благодатные завещания предков.

Как-то я упрекнула Сенкевича — не слишком ли много у него посвящений друзьям и подругам? А он откровенно признался: «Посвящениями я обозначаю мою территорию. С друзьями я могу чувствовать себя безопасно и уверенно. Когда уходят из жизни друзья, этот круг сужается. Без них я эмоционально становлюсь беднее».

В книге А.С. прошлое живет, спорит, страдает, любит женщин, пробуждает в нас покаяние. Эмоциональные личности, вроде Сенкевича, иногда впадают в самобичевание:

Вы — страстная. Я холоднее льда,

плыву, как айсберг, в океане блуда.

И это моя карма и беда.

Божественный призыв из ниоткуда

Подмосковное Остафьево, наследственное имение Петра Вяземского, из полного запустения возрожденное, вновь созывает продолжить прошлое. Когда-то «Петр Вяземский, поэт и острослов,/развлечь друзей имел обыкновенье…» Здесь бывали Пушкин, Карамзин. В окружении дорогих друзей Сенкевич в Остафьеве отпраздновал свое 70-летие. Пришли и дипломаты из посольства Индии. Тамадой всех радовал Слава Бэлза.

Сейчас Александру Сенкевичу — 74. Его молодит активность, путешествия по миру и огромный интерес к событиям. Он начинает утро с чтения «МК» и «Независимой». Любит встречи с читателями. В чтении стихов — артистичен. В его натуре — стремление жить во времени, следить за страстями и противоречиями, ведущими нас в никуда. Стихотворение кратко, как выстрел:

Который год в надуманном экстазе

бессмертное российское ворьё

не вытащит из непролазной грязи

имперское величие своё.

А им-то что? Не читают расхитители стихи!

Сенкевич не думает и не говорит о старости — некогда! В Гималаях, а бывает он там с особым настроением, высокое небо, великий простор пробуждает в нем желание говорить с пространством, с ушедшими в небытие. Однажды ранним утром в Сарахане, у подножья высоченной горы, он прочел свое стихотворение, посвященное Арсению Александровичу, как это принято у индусов — обращаться в это время к богам:

Мне видеть бы четче и резче,

весь мир ощущая в горсти.

И ваше величие речи

на старости лет обрести.

Да услышит искреннее признание светлый дух Арсения Александровича.