Я рыцарь при императоре
— Даже при приближении к нему я не мог принять его смерть. Я приходил к нему в больницу и видел, что он бился, как гладиатор на поле, — рвал на себе провода. И у меня было полное ощущение, что он прорвется. Это была битва за жизнь!
— Володя, ты часто приходил в больницу?
— Не настолько… Чтобы не надоедать. Больница — серьезное дело, врачи… Марина находилась там постоянно, делала все и даже больше, чем возможно, серьезно стала изучать медицину. Вот видишь как: иногда беда расширяет наши знания.
Теперь его уход — беда для меня на всю жизнь, потому что он попал в больницу в день моего рождения — 27 ноября. Я находился как раз в Узбекистане, на съемках, позвонил — а я ему на свой день рождения сам всегда звонил, чтобы об этом напомнить. Не дозвонился. Да… 27-е число — вот такая нумерология нашей жизни.
— Веришь в магию чисел?
— Верю — не верю… Живу. Моя задача — искать смысл в жизни, в цифрах, наблюдать. Наблюдающий есть наблюдаемый. Я наблюдаю за тем, что мне подкидывает мир, и это не может не встать в стройную линейку.
— Жизнь подкинула такой перевертыш: ты — худрук Табакерки, хотя не собирался. Но несколько лет назад (во время репетиций спектакля «№13D») Олег Павлович сам мне говорил, что хотел бы, чтобы именно ты встал во главе МХТ.
— Наши взаимоотношения с Олегом Павловичем были очень тесными. Он был император! Стоек, силен! Я же был яростным и агрессивным, что ему тоже нравилось.
— А ты, прости, кем видел себя при императоре?
— …Наверное, рыцарь какой-то, Ланцелот. Его телохранитель. Тела хранитель… Моя задача была в том, чтобы мой учитель был счастлив, гордился мной. Он действительно подарил мне судьбу. А ее можно подарить только в битве: ломал меня внутри, ломал мою невозможность что-то делать. Между нами не было слова «невозможно», были поставленные задачи.
— Ты впервые переступил порог личного кабинета Олега Павловича, и в этот момент мне показалось, что ты как будто растерялся, испугался. Я ошибаюсь? Что ты почувствовал?
— Вообще этого слова — «испугался» — не понимаю. Мой дедушка однажды сказал (у меня мощный был дедок): «Вовка, ты всегда успеешь обосраться до смерти. Бояться смысла нет». Слово это нехорошее, оно лишает человека внимания. Могу сказать, что увидел: помещение, которое не обжито, и только символы на стене — фотографии его и дорогих ему людей. Это его зеркала. Ведь большая часть его жизни проходила в Московском Художественном театре, где огромная труппа, а здесь его любили, носили на руках…
— Прости, но ты ушел от вопроса об МХТ и желания Олега Павловича видеть тебя там. Ты отказал учителю?
— Нет, я ему никогда не отказывал. Еще раз скажу, возвращаясь к императору: он не из тех людей, кто оставлял за собой того или этого. Он не был назначающим. Он, как Королёв, дал старт, а дальше — давайте, буду смотреть на вас. Запомни, ты настолько хорош, насколько хороша твоя последняя работа. Поэтому если человек не идет к этому значению, он двигается назад.
Внимание — это ацетилхолин
— Ты — наблюдатель. А себя-то видел со стороны в день представления труппе? Когда вышел на пустую сцену, замер на мгновение, коротко сказал.
— Я видел интерес к происходящему событию, почувствовал некий аванс того места, где я не чужой. Я смотрел на артистов… Мне не хотелось бы, чтобы они встали на стезю, когда им уже ничего не хочется исследовать, — тогда мне здесь точно нечего делать. Если люди не хотят двигаться вперед, изучать себя и окружающих в ситуации здесь и сейчас, не имеет смысла заниматься этой профессией.
— Жестко начинаешь. Если не секрет, о чем ты говорил артистам на втором собрании, уже закрытом?
— Мы немного поговорили… Мне будет интересно послушать актеров после, когда они подумают о том, что я им сказал. Насколько я взорвал их мозг.
— Стояла задача — взорвать мозг?
— Нет, не было такой задачи. Задача одна, чтобы они стали сегодня чуть-чуть внимательнее, чуть-чуть… Еще раз повторяю слова Станиславского: идти через сознательную психотехнику артиста к подсознательному творчеству органической природы.
Константин Сергеевич открыл всю палитру психотехники актера — то есть того, чем мы должны заниматься. Его талантливые ученики, подхватив это, двинулись дальше, испытывая на себе, что значит переживание здесь и сейчас. Что такое магическое «если бы». В 36-м году Станиславский пришел к артистам МХАТа (есть стенограмма) и сказал Кедрову, Топоркову и другим: «Я тут попросил девочку один этюдик сделать: смотри внимательно — вот человек идет, нет, не сюда, повернул, еще раз повернул… — от нее оторваться нельзя было. Теперь возьмите листочки, записывайте». — «У нас нет листочков». — «Возьмите воображаемые и начинайте писать». Он их заставлял (!!!) делать один элемент — внимание! Внимание — это ацетилхолин. Это нейромедиатор, который был найден в блуждающем нерве, и он отвечает (грубо говорю) за внимание.
Я жду оппонента, который мне скажет, что это не так и докажет, что не внимание главное, а воображение. А я тогда спрошу: «Как внимание наведешь на воображение?» Мой путь от внимания — к чувству, а внимание — это предчувствие.
Зачем нам две одинаковые руки, если они вместе не функционируют?
— Когда же ты успел стать крупным теоретиком? Ведь ты снимаешься как сумасшедший.
— Давно. Всю жизнь я занимался Системой. У меня была задумка озвучить ее, визуализировать, побеседовать со всеми. А потом, занимаясь этим, я логически совмещаю то, что делали Чехов, Дикий, Немирович-Данченко, Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов, Таиров. Моя задача не сниматься как сумасшедший… Если ты обратишь в