Легче жить, если видишь: кому-то плохо. Хуже, чем тебе.
■ ■ ■
Иногда жалею, что не родился художником.
Преследует эскиз ненаписанной картины: в проеме распахнутой двери стоит мужчина, грязно-белый халат не сходится на его тугом животе. За спиной здоровяка — магазинное чрево, продуктовая изобильная преисподняя, изнанка тощей витрины, лукуллов подвал: копченые окорока, разрубленные говяжьи туши, ящики с водкой, головки сыра. Мужчина вынырнул из густо пахучих съестных недр глотнуть свежего воздуха, на румяном лице играет улыбка.
Перед мужчиной — согбенная старушка. Мы видим ее сухощавую фигуру со спины. Ее сгорбленность полна заискивающего ожидания. В руках пустая кошелка.
Вот и все. Я не знаю, кто эта бабушка. Приходится она продавцу матерью или случайная просительница решила попытать счастье с черного хода…
■ ■ ■
Физиологически отторгаю жизнерадостную фальшь, бодряческие словеса, деланые выспренние позы — привычный набор ежедневного обихода, обманный обезьяний антураж ужимок мнимого мягкосердечия.
Наверно, и меня, мою явленную миру постную образину — не одобряют, отвергают. С трудом терпят. А может, ненавидят. С какой стати, почему должны ценить, обожать, восхищаться? За что? За какие достоинства? Одинаково относимся: я — к вам, вы — ко мне.
Если наличествует в этом моем гипотетическом построении логическая ошибка, то минимальная. Не приемлете меня, а я вас.
Поэтому незачем выкаблучиваться, притворяться, строить благостные гримасы, прикидываться симпатизирующими друг другу!
■ ■ ■
Мне давно хочется уйти. Тихо-тихо. От всех. От друзей, знакомых. От жены, детей.
Куда?
Некуда.
Но иначе мне не жить. И я даже вижу, как ухожу. Сквозь стены, чужие квартиры, чужие отношения, по несуществующей лестнице…
И обретаю себя, бездарно утраченного в общении с ненужными, противоестественными, раздражающими ничтожествами.
Не хочу быть таким, как вы. Не хочу быть человеком!
Тяжело напяливать костюмы, стоять в очередях, казаться вежливым.
■ ■ ■
Понагородили клетей, сплетенных из прутьев чугунных законов, возвели непреодолимые заборы запретов и якобы священных заветов, опутали резервацию колючей проволокой условностей!
Учредили систему хитроумных ловушек — вырвись из силка, угодишь в капкан. Попробуй разломать вольер — шарахнет током.
Но и клеть, и ловушки — показуха: если приспичит, ради выгоды, просто из развлечения и для услады, по недомыслию буравите в препонах лазейки, расшевеливаете зверя и спускаете с цепи, натравливаете, чтоб вонзил когти в чью-то мимо бегущую шкуру или шубу, растерзал соседа, расстрелял американского президента, царскую семью, порушил дворцы, церкви, загнал миллионы жертв в печь — на удобрение.
Едва цель достигнута, опять берете на поводок — из страха, как бы по инерции не покусился заодно на вас, наделенных большей сообразительностью, чем тупая масса, но в глубине — тоже, тоже недалеких животных.
■ ■ ■
Не хочу быть цирковым медведем. Тигром с вырванными ради безопасности клыками и когтями, для щекотки нервов выпущенным на арену. Дрессированной тварью, кнутом и пряником осведомленной о своих обязанностях и правах: за хорошее поведение положены зарплата и пенсия, ширпотребная еда в целлофане, определенное количество совокуплений в неделю, праздничные (государственные и личные) салюты-фейерверки — попробуйте отнять преференции, случится бунт. Поэтому поводыри из породы укротителей не отбирают у тех, кого приручают, ничего такого, что невозможно безнаказанно отобрать и безнаказанно прикарманить.
■ ■ ■
Я, без подсказок, открыл в себе сосуществование взаимоисключающих ипостасей: я — мягкий, стеснительный, внешность — гуттаперчевая, с открытым помаргиванием обезоруживающе наивных глаз; я — мелочный, склочный, злобный, с въедливым зырканьем исподлобья и голодным оскалом, в обвислом свитере и сутулом пиджаке с оттянутыми плечами и карманами.
Легче преподносить себя удачливым — бодрым, бойким, молодцеватым, процветающим, но вдруг скукоживаешься, превращаешься в брюзжащего мизантропа, врага себе и окружающим.
Иногда я — добрый дядюшка — несмотря на относительно молодой возраст. Иногда — папуас, дикарь с топором, а в жестах испуг и жалкость. В какое время — и под влиянием каких обстоятельств — меняюсь? Уловить не удается.
■ ■ ■
Я наделен животным чутьем. Если болит живот, звериный нюх безошибочно подсказывает, что могу съесть, а чего следует избегать. Так кошка в палисаднике выискивает нужную целебную травку.
■ ■ ■
О себе знаю: совершил на протяжении жизни такое количество ошибок, что нереально их корчевать, нивелировать, заглаживать. Проще не начинать. Да и зачем? Сперва коришь себя: «Какая я сволочь! Какой негодяй!» Потом начинаешь анализировать: «Какая сволочь вынуждает считать себя негодяем?!» И, скинув вину и самообличение, переносишь их на объект, перед которым виноват.
■ ■ ■
Реинкарнация — не выдумка, а слепок с натуры: вокруг — двуногое зверье. Сличите всамделишных собак и их хозяев. Разница весьма условная. Собака тупо лает и рвется укусить, а владелец изощренно цапает исподволь: указывая на тебя, брезгливо говорит: «Фу!» Будто собачье дерьмо не его питомец и не он сам, а ты. И ты не только обгавкан, а еще и унижен — свински, на человеческом языке!
■ ■ ■
Но меня невозможно унизить, настолько я унижен.
В мое ничтожество ткнула меня бывшая возлюбленная. Предыдущий хахаль, порвав с ней, оставил под кроватью новые, заверила она, ни разу не надеванные шлепанцы. Впечатляюще щедрый, отчаянно безоглядный жест! Отдала их мне. Не выбрасывать же добро. Я ходил в этих тапках, как на лыжах, моя ступня на плато шаркающих платформ (бугай, видать, был внушительных габаритов) смотрелась куцей лягушачьей лапкой.
■ ■ ■
Типажу, вроде меня, в тапках с чужой ноги и мятой одежде, с запущенной шевелюрой и неподстриженными ногтями, лучше держаться вдали от цивилизованных собаководов.
Поэтому я свил гнездо из старых газет и живу в нем, изредка, в исключительных случаях, выпархивая наружу — преимущественно ночью, чтобы никого не травмировать своей внешностью и ни с кем не встречаться. Вовсе не покидал бы скворечню и кормился мошками, но кулинарные предпочтения восприняты и впитаны с детства!
■ ■ ■
Воображаю себя стрижом, воробьем, но чаще — кукушонком, подброшенным в чужое жилище. На враждебную планету. В далекую галактику. Чтобы освоиться и понять: в какой системе координат нахожусь, почитываю публикации о президентах Обаме, Рейгане, Клинтоне, о принцессе Диане… О рядовых гражданах. Некоторые статьи выстригаю ножницами и вплетаю в подстилку или венчик своего гнезда.
Читаю и понимаю: многим, даже принцессам, хуже — может, не сильно хуже, но хуже, чем мне. И мне от этого — легче.
Влекут загадочные случаи, мистические совпадения, разглашенные секреты. Открывающие новое, наизнанку выворачивающие, обнажающие суть природы человека. Которую он всячески ухищряется скрыть. Мне нравятся порочащие, неприглядные, гаденькие, сказал бы носитель прогрессивных идей, подробности. Отбрасывающие шелуху, напоказ предъявляющие не афишируемые, подспудные сведения сомнительного, компрометирующего свойства.
■ ■ ■
Люблю думать об историческом прошлом, хотя не помню хронологических подоплек, событийных дат, имен правителей, тем паче — смутно ориентируюсь в истоках возникновения конфликтов между народами. И все же факты ширят кругозор, наводят на размышления о себе, эпохе, современниках...
■ ■ ■
К телевизору влечет неодолимо-неутолимая мания глотания сказок — политических, культурных, экономических, спортивных. Могу слушать одно и то же, могу смотреть одно и то же неотрывно и с удовольствием.
Этот ящик Пандоры, порождение многих человеческих талантов, представляется живым собратом: требует внимания, кормления электричеством, он капризен и своенравен (совокупно с прочими детищами выморочной, изощренной эры), исторгся наружу из больной головы больной опухолью, раздувшейся фантазией (будто Афродита из пены) — проекцией мозга вовне, чтобы, жадно пожирая впечатления, мечты, устремления, испражняться в пространство бессвязными ошметками. Всем хуже от этих межеумочных выплютоностей и экскрементов. Но то, что всем хуже, наркозависимо успокаивает. Я ворочаюсь в гнезде и нажимаю кнопки пульта.
