* * *
Публика, для которой кумирами были Шаляпин и Рахманинов, Чехов и Толстой, разумеется, была другой, чем теперешняя. Планка эстетических претензий сместилась в сторону упрощения, заметно повысился коэффициент стадности. Так что вопрос: “Куда, в каком направлении движемся?” — имеет вполне ясный ответ. Если прежде художественный вкус формировала и определяла мыслящая элита, сегодня признанием отмечены и увенчаны те, кого выбрали массы, толпа. Она наконец стала полновластной хозяйкой и повелительницей культуры. Те, кто этой массой будто бы ловко манипулирует, на самом деле подчиняются ей.
Появись сегодня на небосклоне искусства некто, похожий на яснополянского графа — с его мучительным правдоискательством и наивными попытками по-крестьянски пахать, — и он был бы воспринят с насмешкой и вряд ли пробился бы в поп-идолы. С таким же изумлением, наверно, встретили бы в ХIХ веке Богдана Титомира или Гарика Сукачева на мотоцикле.
* * *
Нынешняя литература… Литература времен, когда она не нужна… Какой ей быть? Как ей, бедняжке, приживалке, прихлебалке, доказать свою нужность и необходимость? На какие ухищрения и авантюры она должна ради этого пуститься? Фиглярствовать? Заискивать? Придумывать всяческие награды и премии, шумно и вульгарно сама себя увенчивать? Жалкая участь! Незавидный удел! Позорный жребий! Но для чего-то и почему-то остатки собственного достоинства еще теплятся в этой дурнушке. Ради чего продолжает трепыхаться? То робко, то выспренне напоминать о себе? Но кто другой станет замечать и сопоставлять, присматриваться к привычному, тому, что ежечасно рутинно-скучным манером творится на глазах — и истолковывать, давать подсказки, искать ответы на вечные вопросы и главнейшие из них: как и зачем существовать? Кто еще, кроме нее, обнаружит в примелькавшемся мотивы библейского, екклесиастического свойства, неизреченной, но присутствующей в каждом мгновении бытия символики и притчевости…
* * *
Человек проходит сквозь эпохи и общественно-политические формации — как проходит иголка сквозь материю (иногда толщиною в несколько слоев) — легко, не меняясь в своей основе, не притупляя жизнестойкости и металлической неподатливости. Он все так же, как на заре цивилизации, радуется крови и казням, все так же алчен и похотлив, его все так же влекут ступени карьеры… Он по-прежнему не может познать себя, хотя примеряет то один, то другой способы существования и контакта с себе подобными. О чем размышлять пытающемуся постичь человеческую натуру Мастеру, что ему запечатлевать: непостоянные исторические декорации — то капиталистические, то коммунистические (скучный быт!) — или же он призван исследовать феномен этой непритупляемой “иглы”, одушевленной, эгоистической, эмоциональной, чувствительной, отзывающейся на малейшие изменения окружающей среды взрывом догадок и прозрений?
* * *
Какие из литературных героев нам симпатичны? С детства — Незнайка, потому что фантазер и выдумщик. Айболит-Дулитл, потому что добр к окружающим. Барон Мюнхгаузен, потому что невероятный сочинитель и фанфарон. Дон Кихот, потому что наивный и честный. Герои Кафки превращаются в жуков и мыкаются по ирреальным судебным процессам (нам это близко, ибо сами мы низведены в ранг букашек), беляевский человек-амфибия, напротив, обрел дополнительные возможности и тем не похож на остальных “одноклеточных” людей... Далеки от банальности образы, созданные Михаилом Булгаковым, Гоголем, Достоевским… Герои Льва Толстого — реалистичны, но значительно крупнее, масштабнее рядовых среднестатистических граждан-человеков. Нас привлекает необычное, неординарное, непохожее. Яркое. А ненавистны скучные, правильные, резонерствующие персонажи без “полета”, без грамма оригинальности. Делайте вывод: каким следует быть. Положительный герой всегда немного неправилен, не правда ли? Но кто бы нам это подсказал — кроме Литературы?
* * *
Когда человеку не хватает слов (или экспрессии) для выражения мысли, он использует чужие находки, собирательные образы и характеристики. Заимствует их у Гоголя, Достоевского, Толстого: ведь у классиков сказано всеобъемлюще и досконально — так, как простому смертному никогда не выразиться, не сформулировать. Зачем же повторяться? Заново твердить то, что уже известно, сообщено, обнародовано? К чему изобретать велосипед? Манилов и Хлестаков, Раскольников и Алеша Карамазов, Анна Каренина и Пьер Безухов не только вобрали всю полноту человеческого многоликого разнообразия (и, увы, однообразия тоже), но являют собой волшебный свод сконцентрированных знаний, сведений — всем нам впрок, на будущие времена. Заимствования у классиков, то есть у самой вечности, следовательно, есть продолжение устремленности к лаконизму, синтезу. Шаг за шагом, слово за словом, мы приходим к сгущению и выявлению основ, стержня, фундамента, столбовой дороги. К такой безальтернативной полифонии жизнь придет в конце концов.
