Любителям баскетбола (1967 г.)
(…) После коктейлей отправились гулять в парк и разошлись парами по разным аллеям. Борис и опомниться не успел, как оказался наедине с курносой. Они шли по темной аллее, над ними поскрипывали высокие сосны, где-то неподалеку играла музыка. Борис молчал, он был в неслыханном судорожном волнении, в смятении, в ознобе. Девица шла чуть впереди. Она действительно была высокой, примерно ему по грудь, и крепкой, ладной, эдакой спортивной кобылкой с выделяющимися икрами. Она тоже молчала отчужденно, а может быть, и враждебно, может быть, она злилась на подруг, поставивших ее в такое идиотское положение.
Они шли и шли по темной аллее, и Борис совсем уже пришел в отчаяние — он не видел никакого выхода из этой молчаливой прогулки, да и вообще он впервые гулял с девушкой в парке.
— Может быть, немного посидим? — наконец выдавил он. Девица тут же резко повернула к скамье и села, запахнув плащ.
Борис осторожно присел рядом. Скамья угрожающе качнулась под его тяжестью.
— Сигареты у вас есть? — спросила девица.
— Я не курю, — ответил Борис. Ему стало жарко.
Девица плотнее запахнулась в плащ, положила ногу на ногу. Плащ у девицы был короткий, а юбка и того короче, и бедро оголилось почти наполовину. Лицо же у девицы было намеренно каменным, замкнутым, что было, в общем-то, смешным при ее курносости.
Борис сцепил пальцы своих огромных рук, сжимал, разжимал, жалко улыбался.
— А вы... (о, боги, боги детства, пузатый слоник, когда я был маленьким)... а вы, что же... (внезапная смелость, влияние морского ветра, долетевшего сюда из бескрайних лохматых просторов)... вы, значит, тоже... (ай-ай-ай, как такого крокодила только мама уродила — или точнее — не в мать, не в отца, а в проезжего молодца)... вы... э... э... тоже, значит, уже... (о, ужас, воробушка, воробушка)... как-то... (ужас, крушение, при повороте тела разбил чайный сервиз)... так сказать... (сколько вообще разбил посуды)... вы, значит, тоже... (ложный драйв с угла и два гигантских шага к щиту)... тоже в баскетбол играете?.. (бросок — два очка!)
— Ой умру, — сказала девица в сторону и чуть повернулась к Борису. — Да нет, раньше играла, а сейчас поступила в училище живописи и ваяния и со спортом покончила, не до этого.
— Значит, вы художник?! — воскликнул Борис, восхищенный обилием слов, вылетевших из ее уст и восхищенный уже самой особой художницы.
— Будущая, — сказала девица и кашлянула. — Курева, значит, нет? (...)
“А голова у него красивая, — может быть, подумала она вдруг, — только целовать его с лесенки надо”.
Борис тоже повернулся к ней, но слишком неосторожно — скамейка разъехалась и рухнула, и оба они оказались на земле. Взрыв адского хохота раздался из-за кустов, и выскочили кривляющиеся фигурки, заплясали вокруг, визжа, хрюкая, улюлюкая. Борис ушиб спину, завяз в декоративном кустарнике, он с трудом поднимался, а когда поднялся, увидел, что светлый плащ мелькает уже далеко — девица панически убегала, а вокруг приплясывали хохочущие фигурки и подбегали новые.
— Что за шум, а драки нет?
— Ой не могу, ой сдохну, ой, ребята, он тут с Галкой Виницкой обжимался! — верещал вертлявый паяц, и Борис узнал того, кому он сегодня на улице “ногу сломал”.
— Не обжимался! Не ври! Подлый! — закричал Борис и бросился на него.
Паяц припустил по аллее, но Борис быстро его нагнал и схватил за шиворот.
— Зачем брешешь? Зачем подсматривал?
— Ой, дяденька, пусти, — скулил паренек, извиваясь и тараща глаза в неподдельном страхе.
— Какой я тебе дяденька? — пробормотал Борис, смущенный его страхом.
— Пусти меня, юный гигант, — умолял паренек. — Пусти, я у мамки один.
Борис отпустил его. Подбежали какие-то люди, возмущенно стали кричать на паренька, стыдить его за хулиганское поведение.
— Все понимаю, — сказал паренек. — Все понял, товарищи. Это будет для меня хороший жизненный урок.
Он сгорбился, поднял плечики и ушел, шаркая подошвами, покаянно шмыгая носом.
Борис тоже выбрался из толпы, свернул с аллеи и пошел по узкой тропинке, по склону холма, под которым текла ночная река, отражающая беспокойные огни порта.
Он остановился возле огромной сосны, прислонился к ее корявому боку, понюхал кору — пахло смолой, нагретым летним лесом. Сосна, многоярусная мачта, уходила высоко в небо, чуть покачивала вершиной, как бы пытаясь повернуть звездное небо. Борис вдруг почувствовал наслаждение от своей малости перед этой сосной. Ведь что такое для этой сосны излишек его роста, каких-то жалких пятьдесят сантиметров, возвышающих его над средним человеком? А есть в мире вещи и более огромные, чем эта сосна. Например, горы. Эверест. Например, океаны. Например, вся земля. Солнце. Гигантские звезды. Галактика. Наша галактика, одна из бесчисленного множества галактик. Господи, а вся Вселенная! А... Дальше не надо.
