Режиссер постановки Павел Цепенюк обещал абсолютно новаторский по нашим временам спектакль. Репетиции длились не один месяц. Приглашенные в мае ведущие театральные критики страны были осторожны. Спектакль одобрили, подобрали отдающий хрустальной прозрачностью и звонкостью комплимент: “Чистый”. Но к постановке почему-то прилепился ярлык: “Авангардная”. Премьеру в Серпухове ждали с подлинным нетерпением, как еще никакой спектакль ранее. Интрига сохранялась до конца.
И вот теперь, в сентябре, эту феноменально простую и вместе с тем сочную искреннюю постановку увидел зритель. И ахнул: какой же это авангард? Это самый что ни на есть истинно чеховский спектакль.
Сейчас Москва и Санкт-Петербург переживают бум на “Дядю Ваню”. В начале сентября почти одновременно состоялись две шумные премьеры: у Римаса Туминаса в Театре им. Вахтангова и в Александринском театре в постановке румына, живущего в Америке, Андрея Щербана. И вот теперь у зрителя головоломка: найди отличия. Но проще говорить о странном сходстве двух этих спектаклей.
Классическое произведение у прибалта Туминаса наполнилось атрибутикой и темпоритмом буффонады. Режиссер сделал все возможное, чтобы превратить программное школьное произведение в “театрализованный праздник” (выражение прессы). Но пока шла работа над спектаклем, труппу театра расколол идейный конфликт — актеры обвинили Туминаса в измене вахтанговским традициям. В спор вмешался министр культуры Александр Авдеев… В Александринке Щербан отстаивал свою трагикомическую версию “Вани” через попытку смешения противоположных способов сценического существования: реализма во всех его проявлениях и великой театральной условности. В спектакле Андрея Щербана на сцене сооружено зеркальное подобие театрального зала. Публика видит артистов, сидящих на точно таких же креслах, облокачивающихся на точно такие же бело-золотые ложи…
Новые постановки двух столиц сильно озадачили бы доктора Чехова. Вот уж где авангард! Сейчас на эстраде появился такой персонаж: дядя Ваня — молодой мужик в ушанке и телогрейке, поющий на английском. Комикс на сцены из русской жизни. Примерно так выглядит и любая постановка пьесы “Дядя Ваня”, если пытаться ее тонкую кожу растянуть на штырях современности… Обязательно порвется.
Так в чем же магия пьесы, этой “простой мелодии на вечные темы”, в которой люди пьют чай, а в это время рушатся их судьбы? Почему трудно поддающееся произведение выдержало уже более десятка экранизаций в разных странах мира: США, Франции, Великобритании, Швеции, Югославии, Германии, СССР? Маститые режиссеры пытались разгадать загадку произведения, в котором слишком много message для потомков от лица самого драматурга, слишком много от личности Чехова, от его одинокой души…
Пока шумели с обеими сентябрьскими премьерами в обеих российских столицах, в провинциальном подмосковном театре, в Серпухове, режиссер Павел Цепенюк, не имеющий ни широкой известности, ни материальных ресурсов, сделал спектакль, который непостижимым образом, на мой взгляд, оставил позади обе крупные премьеры “Дяди Вани”, о которых — выше. Павел Цепенюк нащупал гениальный подход-ключ к чеховской пьесе. Он просто взял и категорически отмел всю зримую театральность, в сухом остатке публика получила лишь коллизии острого психологизма истории.
Представьте себе: роскошный старинный зрительский зал — миниатюра стиля имперских театров. Бордовые бархатные кресла, громады люстр, матово мерцающие колонны. И в этом зале — актеры в современных и в то же время унифицированных льняных брюках, пиджаках, в шалях, в бусах и брошах. Абсолютная тишина. Никакого звукового фона. Только Илья Ильич (Дмитрий Глухов) перебирает пальцами струны гитары, только няня (Людмила Капелько) что-то напевает себе тихонько, только чайные чашки стучат о блюдца да время от времени голос кукушки заставляет всех персонажей истории на минуту стать зрителями и вдумчиво вглядываться на сцену, туда, где сидит настоящая публика. Такая вот рокировка: актеры в зале, зритель на сцене.
Но несколько раз спектакль все же взрывается, сотрясая замкнутое пространство зала сильными звуками вне чеховского текста и лишь подчеркивая вновь ниспадающую затем тишину, в которой слышен сверчок. Вот дядя Ваня (Сергей Кирюшкин) в речитативе русской плясовой отыгрывает текст о подагре и прочих недугах отставного профессора (Рамиль Азимов). Вот изрядно выпивший Астров (Сергей Ургансков) кричит: “Играй, Вафля!” — и выплясывает кренделя, как матрос на шаткой палубе. Вот Войницкий палит из пистолета в Серебрякова…
Никаких декораций, никакого грима, никакой бутафории — только стол, примкнутый к авансцене, на столе самовар, чашки, вазочка с баранками, кувшин с молоком, круглая буханка хлеба. Ни-че-го. Кроме чеховской истории о жажде: обычные люди, как я и вы, похожие на миражи, в отсутствии любви и смерти и того голливудского накала риска и страсти, который прессуют месяцы в минуты. Ни-че-го. Лишь тишина, проткнутая, как шпагой Гамлета, криками дяди Вани. Он полюбил и, как Адам, вкусивший яблоко познания, увидел все, пелена спала с его глаз. В сорок семь лет… И ни-че-го. Кто-то сказал, что люди созданы из глины и звезд. Метко.
Никогда еще текст Антона Чехова не звучал так точно и четко, эта постановка использовала модерновый прием, но при этом нисколько не выхолостила пьесу.
Публике тяжело и удивительно приспособиться на сцене, здесь нельзя расслабиться, ведь каждый шепот или движение сразу же вторгаются в пространственно-временную жизнь спектакля. К тому же так зритель чувствует себя ответственней за все, что в данный момент происходит в едином круговороте: сцена-зал при закрытых наглухо дверях…
Но тут важна мера. Тишина сама по себе может быть убийственна для “Дяди Вани”, поэтому Павел Цепенюк намеренно разрушил привычные классические каноны, перенес историю о кризисе среднего возраста на молодых актеров. Постановка лишь выиграла от этого. На одну из генеральных репетиций ради эксперимента режиссер пригласил старшеклассников. Ребята пришли с конфетами, напитками, возможно, большинство из них вообще впервые переступили порог театра. И с первых же минут трудное действие совершенно захватило их. После спектакля подростки остались на обсуждение. Корявым молодежным сленгом они взахлеб говорили о постановке. Сегодня только и слышишь отовсюду, что нет театральной истории для молодежи, нечем ее увлечь театру. И вдруг стало ясно: вечная драматургия — это и есть лекарство от душевных ран и душевной деградации независимо от возраста пациента. Нужно только уметь правильно его готовить.
А феномен “Дяди Вани” в постановке Павла Цепенюка, как мне кажется, в том, что, несмотря на очевидную тоскливость и обреченность финала, спектакль вызывает мощный выплеск сильных эмоций, в которых нет места одному — отчаянию. Есть глубинная философия, есть слепок с нас, наблюдающих эти “сцены из деревенской жизни” со сцены, есть слезы, которые трудно сдержать даже мужчинам.
Но вот отчаяния нет.
