Уже не впервые тучность замечательного тенора Сергея Балашова (Вертер) режиссеры используют для нестандартной трактовки образа лирического героя. Имидж Пьера Безухова, подчеркнутый бесконечно снимаемыми и надеваемыми очками, нелепость, неуклюжесть, сразу заявляет режиссерское решение, кстати, довольно убедительное: Вертер — не герой-любовник, а тот самый лишний человек, страждущий и мучимый рефлексиями, как и положено романтическому персонажу. Такая трактовка тем более уместна, что действие оперы происходит не в эпоху Гете, автора литературного первоисточника, а во времена Массне и трех его либреттистов, превративших роман, считающийся манифестом романтизма, в нечто столь же нелепое и неуклюжее, сколь и сам заглавный герой в версии Бычкова. Кстати, в программке имя Гете даже не упомянуто, что можно расценивать как небрежность, а можно — как дань безмолвного уважения великому мыслителю.
Тем не менее Балашов, как обычно, музыкален, артистичен, трогателен. Его вокальная партия полна тонких нюансов, переходов, психологических мотивировок. Он — интересен. Чего, увы, нельзя сказать о его партнерах — прямолинейной, форсирующей голос Ларисе Андреевой (Шарлотта), неузнаваемо ходульном, Андрее Батуркине (Альберт), звучащем плоско, без нюансов, с грубейшими “вылазками” духовой группы оркестра под управлением Феликса Коробова. Лишь Наталья Петрожицкая (Софи) составила Балашову достойную пару — по крайней мере, красивый голос, чистая интонация.
Декорации Эмиля Капелюша сами по себе очень симпатичны: захолустная станция, железная дорога, привокзальный буфет, проносящийся мимо состав (видеопроекция). Только они, похоже, попали сюда из какого-то другого несостоявшегося спектакля. Например, “Анны Карениной”. По принципу — не пропадать же добру… В результате герои “Вертера” живут на станции, в том числе и судья, отец Шарлотты, который воспитывает своих детей при помощи свистка (видимо, Бычков любит мюзикл “Звуки музыки”), и сама Шарлотта, и Альберт. А Софи еще и подрабатывает в привокзальном кафе официанткой. Само по себе это не хорошо и не плохо. Просто как-то бессмысленно и к отношениям героев ничего не прибавляет. Спасает картинку изобретательный свет (американка Сара Райан Шмидт).
В финальной сцене (смерть Вертера) Бычков натолкнулся на классический оперный штамп — долгую вокальную агонию героя. Ну что делать с этим Вертером, который застрелился, но вместо того, чтобы тихо умереть, поет и поет? Да еще все громче и громче! Видимо, от отчаяния режиссер в конце концов придумал радикальный ход: Вертер вдруг решительно встает (при этом трагические реплики Шарлотты, которые она, по идее, произносит над телом умирающего, воспринимаются как недоуменно-испуганные), зачем-то вручает растерянной Шарлотте зонтик (?) и отправляется прямехонько под поезд. Тем самым режиссер, с одной стороны, оправдывает станционную сценографию, но с другой, ставит под сомнение факт “самострела”. Неужели Вертер только изображал, что умирает, подсовывая бедной Шарлотте окровавленные тряпки, гадает ошарашенная финалом публика. Вот такой железнодорожный романтизм получился…
