Через спальный район Вавилона

Иван ЗЕЛЕНЦОВ

04.04.2014 в 17:44, просмотров: 1672

32 года, родился и живет в Москве. По профессии юрист. Несколько лет работал корреспондентом и редактором в ряде московских изданий. В настоящее время вернулся к юридической практике. Член Союза писателей России. Лауреат национальной литературной премии "Поэт года" (2013). Автор книги "Гляделки с бездной" (Москва, 2014). Поэзию определяет как особый способ мышления, инструмент познания себя и мира, возможность высказать вещи, которые нельзя выразить обычным языком.

Через спальный район Вавилона

Яблоки

/отцу/

Словно белые-белые ялики,

в синем-синем плывут облака.

С яблонь падают красные яблоки,

переламывая бока.

Окрыленное птичьим окриком,

легкой музыкой из окон,

хочет яблоко белым облаком

стать, ньютонов поправ закон.

Хочет пасть, будто в пасть Везувия,

в пропасть синюю поутру.

Ну, а яблоня, как безумная,

машет ветками на ветру.

Только разве укроешь листьями,

это яблоко от дождя?

Правит осень, шажками лисьими

в облетающий сад войдя,

в каждой черточке мира явлена,

льет туманы, как молоко.

Пало яблоко, но от яблони

не укатится далеко.

Звезды осенью обесточены.

Так темно, словно смерть близка.

...То ли в яблоке червоточина,

то ли просто тоска, тоска,

то ли просто душа разграблена,

иней выступил на жнивье.

Не печалься об этом, яблоня.

Скучно яблоку гнить в траве.

Сдюжит, вытерпит злое времечко,

продувной и промозглый век.

Прорастет золотая семечка,

новой яблоней дернет вверх,

чтобы к белым своим корабликам

ближе стать хоть на полвершка…

…И с нее будут падать яблоки,

переламывая бока.

 

*

Депрессия

Устав по кругу обходить цифирь,

стояла стрелка на отметке "десять".

Крепчала тьма - заваренный чифирь.

Я поднимался окна занавесить,

как зеркала в преддверьи похорон.

Осенний ветер выл по водостокам.

Луна над парком, словно Саурон,

в меня смотрела красным злобным оком -

и освещала царство Казад-дум:

умерших близких и ушедших женщин.

Лежал пластом я, полн великих дум,

учил систему потолочных трещин,

ни бодрствовать не в силах, ни уснуть.

И в этой меланхолии диванной

я думал вены бритвой полоснуть,

но было просто лень идти до ванной.

Я ничего на свете не хотел,

но и в кромешной тьме не видел прока,

а, может, слаб я был и мягкотел,

чтоб свет гасить, не дожидаясь срока.

Хрипел приемник на пустой волне

(мне белый шум был как-то фиолетов),

и кошка резво прыгала по мне,

не отличая от других предметов.

 

*

Через спальный район Вавилона, как всегда, в семь часов аккурат

поднимается вверх по уклону, свой кирпич заложив в зиккурат

и привычно смешавшись с другими, серый призрак в потертом пальто,

тень, в толпе потерявшая имя, привидение, мистер никто.

О, быватель в казённых прихожих, обиватель облезлых дверей!

Обыватель, один из прохожих, из усталых вечерних зверей.

Нет, его не опишешь, не выйдет. Так, на всех остальных походя,

он безлик, что проходят навылет сквозь него злые стрелы дождя.

 

Жизнь не мед в человеческих сотах с их пустым насекомым трудом,

Но, во-первых, и в-пятых, и в-сотых, где-то здесь, на окраине, дом

прячет спальный район Вавилона, и для тени тот дом на холме

как магнит, будто око циклона, словно факел в египетской тьме.

...Сквозь район, приходящий в упадок, где никто никому не знаком,

вдоль заборов и детских площадок, до квартиры, где щелкнув замком,

ты обнимешь меня, золотая. И во сне улыбнется Господь,

видя, как я опять обретаю имя, разум, и душу, и плоть.

 

*

Небо на двоих

заноза в сердце, под покровом тьмы,

при свете дня так много раз по кругу

прошли часы с тех самых пор, как мы

с тобой чужими сделались друг другу -

мне кажется, что утекли века,

что люди сотни войн перетерпели,

и где-нибудь смогли наверняка

взлететь на воздух несколько империй,

 

и порасти развалины плющом.

я даже перестал с твоим плащом

плащи случайных путать незнакомок.

душа темна, как лестничный пролет,

но где-то в глубине болит обломок

любви и светит вечность напролет...

...одна-другая вечность - и пройдет.

 

не умер я и не сошел с ума,

тюрьма меня минула и сума,

плыву по миру, словно легкий глайдер.

покуда кверху задрана башка,

я веселей китайского божка.

люблю гулять один, на небо глядя.

 

там кто-то вяжет белые банты,

там синева густа и ядовита,

и знаю я - под тем же небом ты

остришь и врешь, смеешься, пьешь мохито,

закинув ногу на ногу, сидишь,

пускаешь дым в уютный сумрак бара,

и юному вздыхателю твердишь,

что ты ему, а он тебе - не пара.

начав вести обратный счет по дням,

клянешь судьбу. готовишь ужин мужу.

брезгливо юбку длинную подняв,

спешишь в метро, перебегая лужу...

ты смотришь вниз, но, в сущности, легка

вся жизнь твоя. и я с тоски не вою.

 

...но в этой луже те же облака,

что над моей летают головою.

и росчерки одних и тех же крыл

их поутру окрашивают алым.

знать, кто-то добрый нас с тобой укрыл

московским небом, словно одеялом,

и мы проснемся где-нибудь не здесь,

коль вообще такое место есть...

 

а нет - прощай. прости, все это не о

моих мечтах и горестях твоих.

у нас с тобой одно лишь только небо,

одно лишь только небо на двоих.

лишь не и бо, лишь только бо и не.

взгляни в него.

и вспомни обо мне.

 

*

Бездна

Ну, где взяла ты бесстыжие эти зенки?

Если бы мог наглядеться, наверно, бы убежал.

Смотришь – и сразу приходят на ум туземки.

Те, что целуют, держа за спиной кинжал.

 

Смотришь – и сразу влезают на борт сирены,

Манят в пучину, на кладбище бригантин.

Кружится все, будто крепко вдохнул сирени,

будто на узенький выехал серпантин.

 

Чудится холод снегов в синеве небесной,

непокоренных морей бесконечная бирюза.

Кажется, будто играешь в гляделки с бездной…

…И бездна отводит глаза.