Ольга-калинка

Народная артистка России Ольга Воронец: “Мы с Зыкиной не соперницы!”

Возраст словно обходит ее стороной. Стильный мейкап, стройная фигура, яркие глаза. И по-прежнему дивное меццо-сопрано — будто жемчугом по бархату. “Гляжу в озера синие”, “Ромашки спрятались”, “Я — Земля” — песни в ее исполнении сразу становились народными. Сегодня их поют под караоке.

Золотой голос России, Ольга Воронец вот уже сорок лет живет в крохотной квартирке. Белый рояль сюда бы точно не въехал! Двадцать семь квадратов на спальню с гостиной и кукольная кухня в три шага — “дворец” звезды советской эстрады. А этажом ниже жила легендарная Клавдия Ивановна Шульженко. Ее квартира всего на пять метров больше.

— Ольга Борисовна, что же государство вам не дало хоромы на Тверской?

— Я никогда никуда не ходила и ничего не просила. А просто так никто никому не предлагал. Но многим людям я выпросила квартиры. Однажды ходили с Кобзоном за кого-то просить. Только зашли в начальственный кабинет: “О! Пришла тяжелая артиллерия! Придется сдаваться!”. А моя квартира досталась мне потом и кровью. Борис Брунов не раз говорил: “Оль, пока ты строишь дом, живи в Сибири, чтобы не мотаться по стране!”. Кооператив недорогой, но платить-то за него все равно надо было!

— Вы и в партии не состояли?

— Нет, никогда. Мне предлагали: “Хорошо бы вам вступить. И вам партия будет помогать!”. — “Э-э, нет, — отвечала, — во-первых, если б я вступила, то совсем не для этого, а чтобы людям помогать, а во-вторых, мои идеи не позволяют мне стать членом партии, потому что я человек верующий”. И отстали. Меня крестила бабушка — Ольга Александровна Воронец, урожденная Еленева. Она происходила из обедневших дворян, у них было имение под Смоленском. Бабушка окончила Смольный институт благородных девиц. Их учили всему, что могло пригодиться помещицам. Бабушка все умела: прекрасно шила, вышивала, вязала, готовила. Мастерила такие елочные игрушки, каких нигде не купишь. А какую ветчину она делала!..

— Бабушка вас воспитывала в строгости?

— Выгоняла из-за стола, если я чавкала. Бабушка рано научила меня грамоте. Она не знала никаких бранных слов. Как-то за столом повторила услышанную на улице фразу, так мама чуть в обморок не упала. Даже я смеялась. А бабушка не поняла, что это значит.

— Вы родились в музыкальной семье?

— Да, мой отец был певцом, мама — пианисткой и певицей. В два с половиной года я уже распевала романсы, а в школе играла в драмкружке. Я хотела стать актрисой и говорила, что если уж петь, то в Большом театре и только с Лемешевым!

Интересно, что моя мама, в которой ее родители души не чаяли, была им неродной дочерью. Как-то бабушка со своим мужем, городским головой, ехали мимо озера и увидели толпу крестьян. Там девушка вместе с новорожденной девочкой хотела утопиться. Родила от помещика. Бабушка с дедушкой решили взять этого ребенка. Удочерили, дали прекрасное образование. Мама была удивительно похожа на своего приемного отца.

— Ваша юность пришлась на войну. Смоленск был захвачен быстро…

— Мы эвакуировались в Кустанай. Там бабушка умерла, и мама сама ей рыла могилу. Климат в Казахстане ужасный. Летом жара, зимой морозы под 50 градусов. Как-то я пошла за водой и уронила ведро. Руки заледенели, пока достала. Я говорила маме: “Лучше бы мы остались в Смоленске!”. В конце сорок третьего года я приехала в Москву, остановилась у маминых друзей и принялась штурмовать музыкальные училища. Не взяли никуда: “Не в той манере поешь”. Наконец с помощью композитора Фомина, автора знаменитого романса “Дорогой длинною”, меня приняли в оперную студию Сокольнического района, на эстрадное отделение.

— В общем, через тернии к звездам! Вы не проснулись однажды знаменитой?

— Конечно, нет. Я начинала петь в Центральном клубе милиции на Неглинной, где художественным руководителем был Марк Местечкин. Мне положили зарплату 90 рублей, но первый же концерт принес такой успех, что сразу прибавили десятку. Я пела цыганские романсы. Два года работала, пока не выгнали. Моего гражданского мужа в сорок восьмом посадили за то, что в войну он оказался в плену. Я была такая бесстрашная, ничего не боялась. Бегала по тюрьмам с передачами. Нашла мужа в Таганке. У меня была большая черная шляпа, и охранники улыбались: “Ну княжна Мэри пришла!” Он отсидел шесть лет. Я его не дождалась, вышла замуж за баяниста Рафаила Бабкова. Мы прожили 14 лет и расстались.

— Вы сейчас замужем?

— Да, мы уже около сорока лет вместе. С моим мужем-врачом познакомились в ЦИТО, потом он закончил Академию внешней торговли.

— Ольга Борисовна, романсы тогда были не в почете.

— Мне так и сказали: “Оля, бросай немедленно романсы! Тебя заклюют!”. Романсы считались мещанским искусством. Изабелле Юрьевой петь не давали. Я стала петь русские песни из репертуара Лидии Руслановой. И “Хуторок”, и “Я на горку шла”. Вскоре меня взяли солисткой в оркестр народных инструментов Московской областной филармонии, а потом в Московскую эстраду — это “девичья фамилия” Москонцерта.

— Вы были знакомы с Лидией Руслановой?

— Конечно. Она освободилась из лагеря и начала выступать с концертами. Помню, они с актрисой Зоей Федоровой вспоминали, как сидели вместе в карцере и потеряли счет дням. А потом услышали с улицы частушки: “Прогуляли, про...ли ровно тридцать три рубли”. “Зойка, — осенило Русланову, — Пасха!”.

Однажды я попала на репетицию Лидии Андреевны с оркестром им. Осипова в зале Чайковского. В ложе сидел ее последний муж — генерал Крюков. Она пела-пела, а потом говорит: “Все! До вечера. А то кто за меня на концерте будет петь? Верблюд?”. На ее выступления нельзя было попасть — людей разгоняли с милицией. Русланова могла петь даже после Лемешева. Она тоже подрабатывала в областной филармонии. Приезжала в какой-нибудь городок — Можайск или Егорьевск. Народ валом валил. Приходили из деревень в лаптях, в заплатках, кричали: “Матушка, враги наши хотели тебя извести!”. Она стояла на сцене и не могла начать от волнения.

— У вас были совместные гастроли?

— Не раз. Лидия Андреевна собирала нас вечерами после концерта. Тогда было сложно с продуктами, а она всегда везла с собой большую корзину продовольствия. Капа Лазаренко говорила: “Давайте откроем корзину!”. — “Чего там открывать?” — отказывалась Лидия Андреевна. “Какой-то запах идет неприятный!” — продолжала раскручивать Капа. И Русланова поддавалась. Она ценила юмор.

Генерал Стученко был поклонник ее таланта. На фронте он украл Лидию Андреевну из воинской части и привез к себе. Она называла его Стенька Разин. Как-то мы с ним зашли к ней в Москве. “А-а! Стенька Разин!” — обрадовалась Русланова. Вынесла две бутылки болгарской “Гамзы” под мышкой и бутылку коньяка. Генерал чуть не упал: “Лидочка! Не мало будет?”. В то время был карибский кризис. Лидия Андреевна допытывалась: “Поживем еще или взорвемся?”. — “Обстановка в мире нелегкая”, — дипломатично отвечал генерал. “Ты не крути!