Островные тенденции современного искусства

Второй год подряд она — куратор российского павильона и успела огрести за свое художественное новаторство. Павильон нашей родины она отдала на откуп вопреки ожиданиям художественной тусовки ни одному, а сразу семи художникам.  

— Достало, не достало... — говорит Свиблова, доставая длинными пальцами длинную сигаретку из узкой пачки. — Я задаю себе этот вопрос раз в месяц, а то и чаще. Послушай, этот диагноз искусству ставят со времен греков. Даже если пройти по Венеции, забыв о биеннале, то можно видеть столько перезрелого китча. Венеция — как душный ларчик, в котором всего хватает — китча, повторов и шедевров. Бояться этого не надо.

72 национальных павильона в Садах, тысячи объектов вокруг. Арсенал, Морская Таможня, роскошные палаццио — это все биеннале.

— Никогда Венеция не была так нашпигована современным искусством, как теперь, — продолжает Свиблова. — Посмотри, художественные проекты расположились на лужайках, на лодках, под водой. Это пир современного искусства, которое изо всех сил хочет быть увиденным и замеченным.


Под водой и на воде — это наш человек Александр Пономарев. Он построил подводную лодку и привез ее на Гранд-канал в самое козырное место Венеции — рядом дом, где жил великий живописец Англии Тернер, напротив — палаццо с коллекцией Пино. Сам Пономарев — здоровый, лохматый, в тельняшке. Кстати, на прошлой биеннале он выставлялся в русском павильоне, и его инсталляцию “Душ” (совместная с Мещеряковым) очень даже обсуждали.

— Ух, как гондольеры и таксисты нас приветствовали криками, когда я лодку сюда тащил!

И вот стоит она — расписная красавица с перископами, капитанской рубкой. А Пономарев, попивая белое винцо, напевает:

— Бывали мы в Италии, где воздух голубой. (Переходит на прозу.) У каждого художника в жизни есть одна тема, одна работа. Лично я делаю плот, который всплывает везде. Идея — бесконечное путешествие. Вот здесь, в Венеции, — только одна стоянка.  

Пономарев — моряк не только в душе, но и по сути: как профессионал он прочесал не одно море. У него даже на лодке радио “Варяга” поет, и записанный голос боцмана орет:  

— Какая глубина? Задраить люки, мать твою!!!  

Незакомплексованной свободой с солью на обветренных губах веет от пономаревских произведений, и его искусство, кажется, открыто всем ветрам.  

Из истории вопроса: первая биеннале в Венеции состоялась в 1895 году. В ней участвовало 16 стран. Россия представила свое искусство в 1898-м. Единственный из российских художников, удостоенный “Золотого льва”, — Илья Кабаков за экспозицию The Red Pavilion (1993 год). Наградой “Почетное упоминание” отмечены были Айдан Салахова, Александр Якут, Сергей Волков, Евгений Митта, Андрей Яхнин.


Как я уже и сказала, наш павильон оккупировала семерка художников. Великолепная или невеликолепная — совсем неважно: голливудский термин вряд ли подойдет этой штучной сборной, собранной Свибловой. Но, согласно прессе, у наших художников — успех — 361 упоминание в иностранной прессе: 125 — Молодкин, 92 — Каллима, третьим идет — Пепперштейн (41). Цифры цифрами, а чувства, извините, как измерить? Скажем, раритетную нежность Гоши Острецова в его рукотворной мастерской или скромность Алеши Каллимы. Его фрески с флюоресцентными красками кажутся наглее своего автора: все стены густо усеяны лицами футбольных болельщиков, подзвученных их свистом-криком. В какой-то момент крик обрывается, и внезапно под брызнувшим белым светом стадион исчезает, как будто его и не было. От белого пространства становится как-то неуютно. Этот фокус транслирует страх, испуг любого, оказавшегося вдруг одиноким в социуме.

Впрочем, тем и хорошо современное искусство, что допускает множественность трактовок. Главное, чтобы арт-объект возбуждал чувства, потом — мысли. Мой друг, классный арт-критик Сережа Хачатуров, называет это посланием, месседжем художников. Но, как ни назови, если при первом соприкосновении с творением не возникает чувственного импульса, слова не имеют значения.  

Уголок Павла Пепперштейна внизу щусевского павильона можно назвать суприматическим, и он не терпит скорости. Здесь 55 тончайших акварельных рисунков — в них надо всматриваться и вчитываться. Из стены наружу вылетает мотоцикл Шеховцова. А в австрийском — он, наоборот, влетает. Хорошие идеи носятся в воздухе.


Арсенал — это самая большая экспозиция, собранная куратором биеннале Даниэлем Бирнбаумом. Чего здесь только нет, в этом ангаре, — проще сказать чего нет, и чего только не используют художники для воплощения своих идей. Арматура? Нитки со швейной фабрики? Трости? Про видео и говорить нечего — что ни стена, то проекция. Вот удивительная история про дрожащих тварей от китайского художника. Множество теневых фигур, судорожные движения которых можно трактовать двояко: не то дрожат от страха, не то трясутся, не то… в общем, совокупляются, как собачки. Причем оба эти процесса, если рассматривать их как метафору взаимоотношений в любом обществе, особенно в тоталитарном, — суть одного порядка.  

Напротив чудесная инсталляция в стиле Магрита — образец чистоты стиля: несколько десятков тростей под небольшим углом друг к другу висят на белой стене. Покой респектабельности излучает этот объект в отличие от того, что выставлен за поворотом. У нашей мастерицы Анны Желудь арматура щетинится из стены и блоков в разные стороны — лучше и не скажешь об агрессивной ментальности общества.  

Потрясение в темной комнатке, где много-много огоньков. Такой вид обычно открывается из иллюминатора самолета, когда он приближается к большому мегаполису. Китайский художник буквально потряс не только меня своим простым ходом — вид сверху он получил в темной комнате за счет электроприборов. Просто уставил пол чайниками, приемниками, телевизорами, печками СВЧ и прочей бытовой фигней и всего-то включил их. Разноцветные мигающие лампочки бытовой техники дали потрясающий эффект. Все простые идеи лежат на поверхности.  

Художники Бразилии с потолка до полу натянули золотые нити, а итальянские в лице знаменитого Микеланджело Пистолетто перебили 22 венецианских зеркала. Мне понравились его черные дыры, а Свибловой они показались слишком прямой метафорой и не вызывали удивления.  

— Я обожаю его, но это слишком прямой удар, тяжелый, когда все понимаешь.

Гроздья из куколок. Присмотришься — многогрудые, многоголовые пупсики, очень качественно выполненные из дорогого материала. Вот вы какие — жертвы глобализации и экологических катастроф. Это наше будущее, сынок. Не нравится? Не смотри, но человечеству (и тебе тоже), похоже, не избежать подобных мутаций.


Кто делом, а кто и словом ищет славы на биеннале. Рядом с польским павильоном, кстати, одним из лучших, на травке, раскинулся поэтический проект. Поэты из России, Греции, США под открытым небом читали стихи. А художники под их завывания и брутальное чтение рисовали. Время от времени публике, развалившейся на лужайке, под вирши раздавали хлеб, а воду сами брали. Куратор этой международной поэтической тусовки Евгений Бунимович.

— Женя, как сегодня с поэзией?

— С поэзий все нормально. Плохо с миром, которому она не нужна: у нас и не только у нас.
Девушка с печальными глазами несколько сердито читает:

Все, что мне хотца, так это
Кроватца,
Знаете, а я ведь иду отдаваться!

Это Анна Русс — сильная поэтесса. Но, как у всякого поэта в юбке, у нее не очень простая судьба. Хотя ее стихами многие зачитываются, но денег на съем квартиры не хватает, уехала в Казань, где живет, пишет стихи. Но кормится не ими, а куклами, которые делает своими руками.  

Замечательный звучащий проект собрал разные поколения: Рубинштейн, Родионов, Шатуновский, Джон Хай. Кстати, последнему на биеннале поэты сыграли свадьбу.


Идем со Свибловой от павильона к павильону. У каждого свое настроение — не у нас, у павильонов. У чехов, как в деревне, сплошной садик: они просто участок зеленых насаждений заключили в стеклянную теплицу с высокой крышей.  

Свиблова: Это концептуальный ход, но он вторичен. Несколько лет назад израильский павильон состоял из сада с огурцами. Все ходили и срывали. Если ты профессионал, то не надо забывать, что этот ход до тебя уже был использован.

В польском павильоне высокие арки, где, как за стеклом, движутся абрисы фигур. Очень романтично, и можно вообразить себе за туманной дымкой нечто особенное. Но если надеть наушники, то польский язык мешается с русским и излагает очень бытовые, скучные истории. “Я хотела найти работу, приехала с Украины, а он мне говорит…”

Свиблова: Удивительный павильон, где о человеческом говорят человеческим языком. Так придумал замечательный художник Водичка.  

Немецкий павильон не запоминается ничем другим, как складированной мебелью из ДСП и чучелом кошечки, израильский — наивными картинками. А скандинавский — трупом, плавающим в бассейне, и коллекцией порнокартинок.  

Свиблова: Почему люди собирают искусство? Вот этот павильон — метафора того, как живет искусство в домах. С этой точки зрения мне нравится павильон.

А мне нет: спекуляция на сексуальной ориентации или смерти — уже перебор и свидетельство бессилия художника. В павильоне Франции инсталляция очень эффектная, но очень грустная: холодное голубоватое пространство, внутри которого идеально вмонтированы стальные решетки, а за ними — серо-черно-стальной флаг.  

Свиблова: Клод Левик — интересный художник, он говорит про то, что случается с миром на наших глазах. Он как бы продолжает тему, которая мне очень нравится в итальянском павильоне, где шведка Натали Юрберг (она получила Серебряного льва) в своем “Эксперименте” смешала чудесные такие цветы со смешной анимацией — это наш перезрелый мир. “О, римский мир периода упадка”. Это переживание, которое мы все чувствуем от нашей цивилизации, ее предгибельное состояние с ее тотальным нарциссизмом. Очень точно пойманное ощущение, и по касательной его нам транслирует холодная, отточенная видеоинсталляция нашей группы АES+ F.

— Скажи, а тебе современное искусство не кажется тоже перезрелым?

— Оно меня восхищает. Надо понимать, что, когда творил Гойя, работали тысячи художников. И есть художники, которые висят в музеях, а есть — которые в коллекциях. Сокровища отобраны из массы руды. Чтобы найти золото, должна быть руда.

— И все-таки идеология. Мифологемы, демифологизация мира. Столько умных слов, “высоколобных” выражений лиц, а прорыва не видно.

— Ты права, мы ждем от искусства не только демифологизации мира, нарушения норм — уже нарушено все что можно, не говоря о йорничестве и скандалах. Мы ждем новой утопии, новой глобальной мифологии, которая может объединить людей помимо национальной и религиозной мифологии.  

В садах Джардини и за его пределами легко заблудиться. Сам город — старый плавучий арт-объект, которым управляет время. Можно сколько угодно говорить о современном искусстве, ругать его, плеваться, но оно манит меня чужим безумием и восхищает редкими прорывами. А жизнь… она тоже преподносит арт-сюрпризы. В один прекрасный вечер, когда в Венеции случилось наводнение, на площади Святого Марка пары танцевали в воде. Вода доходила до щиколоток, а они танцевали под грустную мелодию единственного оркестра, который, спасаясь, забрался на подмостки у ресторана и тихонечко наигрывал в свое удовольствие. Это была лучшая интерактивная (!) концептуальная (!) инсталляция с космическим месседжем.