Дочь полка
— Правда, что в пять лет вы сыграли Чапаева?
— Нет, Чапаевым был мой двоюродный брат. Мы росли в одной квартире, и до сих пор как родные. От него — все мои мальчишеские ухватки. И бильярд, и умение драться… Я играла Петьку. Мы жили на втором этаже, а на третьем была большая лестничная площадка, которая имела выход на балкон. Мы завешивали этот выход бабушкиными юбками, там и помещалось закулисье. Помню, как выходила “на сцену” и говорила: “Тихо! Чапай думать будет!” Тогда для нас это было очень серьезной темой.
— Вы ушли из педагогического вуза, где проучились всего год. Почему?
— Педагогический был выбран мной, просто чтобы получить образование. Первая попытка стать актрисой закончилась фиаско. В 1947 году папа поехал со мной в Киев, мы пришли к директору театрального института поговорить. Директор привык, что все просят: “У меня такой талантливый ребенок, возьмите…” И с улыбочкой спросил моего отца: “Чем могу быть полезен?” Был такой блестящий человек, Семен Михайлович Ткаченко. А отец застенчиво, но довольно твердо сказал: “Объясните моей дочери, что в вашем институте ей делать нечего!” Немая сцена. Я вылетела из кабинета в слезах, вечером мы сели в поезд и уехали домой в Нежин. Я взбунтовалась: “Теперь я вообще не буду учиться, нигде и никогда!” Но потом, конечно, передумала.
Во время учебы в педагогическом институте я руководила танцевальным кружком, и на олимпиаде кружок получил первое место. Меня наградили путевкой в дом отдыха профсоюза работников искусств. Там я встретила замечательную актрису из Театра имени Ивана Франко. “Ой, шкода, да вам в театральный треба!” — заключила она. Это была Наталия Александровна Гебдовская, и я решила поступать снова.
— На чей курс вы поступили?
— К Ивану Ивановичу Чабаненко. После первого курса меня пригласили в кино. Потому что примелькалась: я зарабатывала в массовках на киностудиях. В театре тоже пыталась работать: но когда я выходила в опере “Иван Сусанин”, платили пять рублей, а в кино — тридцать. Это уже была сумма. Мой первый большой эпизод в кино был с Мариной Ладыниной. Она снималась в роли княгини, а меня поставили горничной. Правда, княгиню из фильма вырезали, и горничную — тоже.
Она была очаровательной женщиной! Я же не знала тогда, что Пырьев Ладынину везде уничтожает. По всей вероятности, эпизод с княгиней вырезали только из-за этого. Но я попала в картотеку киностудии. Вот почему, когда начали снимать “В мирные дни”, меня пригласили на роль врача. А для меня сыграть врача было интересным и главным. Я же сама во время войны работала в госпитале, потом окончила медицинский техникум, и папа мой — врач от бога.
— Говорят, у вас есть звание “Сын полка”?
— Я побывала в Действующей армии. Мне исполнилось 13 лет, когда началась война, а в 16 она для меня закончилась — отправили на учебу в сентябре 1944 года, когда наши войска двинулись уже на территорию Европы. Значок “Сын полка” я получила уже в 1984 году, тогда же — и остальные награды. А вышло это случайно. Заведующая кадрами в нашем театре сказала: “Да врет Быстрицкая, где она там была, девчонка 13 лет — и на фронте! Не может быть!”. Я страшно обиделась, поехала в военный архив, подала заявление. Посмотрели: “Элина Авраамовна, вас нет в списках”. Я разволновалась, стала называть номера госпиталей, номера полевых почт, фамилии начальников и замполитов. И тогда они посмотрели документы на довольствие: догадались, что 13-летнюю девчонку в список основного состава не поставят. А на довольствии я была, получала зарплату и паек. Там и нашли. И выдали мне все документы, которые я гордо показала в театре. После этого я получила и орден Отечественной войны, и все медали, и значок “Сын полка”. Ведь звания “Дочь полка” не бывает. (Смеется.)
“Для Аксиньи мне “подкладывали” бедра”
— Из скольких претенденток выбирали Аксинью для “Тихого Дона”?
— Пробы длились полгода. Я приезжала на них несколько раз из Вильнюса, где уже работала в театре. Знаю, что среди кандидаток были известные актрисы. Однажды приехал Шолохов, он утверждал исполнителей. Ему не показали всех, ведь было больше 30 претенденток. Показали 7 или 8 проб, в середине была я. “Так вот она!” — определился Шолохов. Он, кстати, не утвердил Дарью, которая была одной из учениц Герасимова. И мы долго ждали, пока Людмила Хитяева закончит работу в другом фильме и присоединится к нам.
— Нонна Мордюкова очень хотела сыграть Аксинью…
— Как раз ей и не дали даже пробоваться. Видимо, у нее были сложные отношения с режиссером Герасимовым, которые и помешали. Но об этом знаю мало, поэтому говорить не буду.
— Вы сразу вошли в образ казачки?
— Во время войны наш госпиталь стоял в казачьей станице. Поэтому я хорошо знала быт и речь казаков.
— А коромысло умели носить?
— Меня обучала этому баба Оля, она объясняла, как надо идти, чтоб вода не расплескивалась. Оказывается, это такая специальная уловка есть у женщин. Чтобы “верх” не двигался, а двигалось все, что ниже.
— Правда, что вам грудь на съемках подкладывали? Вы же очень худая были…
— Мне подкладывали бедра, я была тоненькой в начале съемок. Пришлось специально поправляться. Сергей Аполлинариевич получал обед из дома, угощал меня, а потом мы еще шли в буфет. Так что я съедала “двойной паек”. Я понимала, что очень не “основательная” для казачки. Потом фильм закончился, вес вернула обратно, и в театре была стройная.
— Наверное, после роли Аксиньи вы проснулись знаменитой?
— Ничего подобного. За Аксинью меня ругали. Критики находили всюду изъяны, а я очень переживала. Ведь я же брала как типаж живых казачек, которых видела. Моя настоящая слава Аксиньи в “Тихом Доне” началась после выхода следующего фильма — Бондарчука.
— А вы его смотрели?
— Первую серию.
— И как?
— Вопрос “понравилось — не понравилось” здесь не стоит. Я просто думаю, что Бондарчук не сделал того, что сделал когда-то Герасимов. А Сергей Аполлинариевич пригласил к нам самодеятельный казачий хор пенсионеров. До начала съемок мы с ними разговаривали, подпевали, пританцовывали вместе. Мы обучались говорить и двигаться, как они. Именно тогда я поняла разницу между казачкой и обычной крестьянкой.
— То есть в картине Бондарчука не было казачьего колорита?
— Это не было учтено. Видимо, он делал картину для иностранцев. А исполнители, играющие в фильме, не похожи на казаков.
“Я видела, что Зыкиной плохо, но надеялась…”
— В какой момент из “пацанки” и драчуньи вы превратились в девушку? Поняли, что красивы, что хочется модно одеваться?
— Мы были совершенно другие. Какое там — модно одеваться! У нас шла борьба за выживание. Помню, шла в магазин, покупала готовые котлеты и томатный соус. Я делала шарики и грела в соусе. Это было вкуснее, а главное — больше. Годы были тяжелые. Не было свободного времени и денег, чтоб прически делать, платья шить.
— Но ведь вы ж звездой были!
— Да до этой звезды — долгий путь! Я стала популярной актрисой после “Неоконченной повести”, рассказа об участковом враче. Получала письма бандеролями, по 250 штук. И первое время даже пыталась на них отвечать. Потом поняла, что это невозможно. Но меня “греет”, что после этого фильма много молодежи пошло в медицинские вузы. А что касается моды и “звездности” — в 1955 году меня включили в первую делегацию за рубеж советских актеров и режиссеров. Летели в Париж. Сшили платья, шубу и даже перчатки замшевые сделали. Помню, сняла одну — и увидела, что рука вся черная. Ну, не было у нас тогда хорошего материала… Но я вдруг, надев все эти вещи, ощутила себя такой красивой! Тогда же я впервые попала в парикмахерскую, где мне сделали прическу. Мне было 27 лет. Приехав из Парижа, поверила в себя еще больше и попросилась к Герасимову в “Тихий Дон”.
— В фильме “Добровольцы” показана идеальная семья, где вы — жена. Получилась ли у вас такая семья в жизни?
— В семейной жизни я была очень счастлива. Но в моем возрасте трудно найти женщин, которые имеют семью. Потому что мужчины раньше уходят…
— Недавно ушла и ваша подруга — Людмила Зыкина. Переживаете?
— Очень. Когда умерла Людмила, мне начали звонить со всех концов света. Мы дружили с ней много лет, и мое поклонение этой личности не ослабевало. Я считаю, что ее смерть — колоссальная потеря для искусства. Зыкина — великая. И по тем делам, которые были сделаны, и по тому уровню, на котором она была все эти годы, и по тому голосу — он безбрежен! Людмила была больна давно и очень мужественно сражалась со своими недугами. Что говорить, она сильный человек. На юбилее, 10 июня, я была у нее в гостях. И видела, что ей очень плохо, но как-то надеялась, что Людмила продержится. Она очень хотела поехать в турне. Я понимала, что это практически невозможно, но очень желала ей, чтобы турне состоялось. Наверное, Людмила тоже понимала, что не сможет. И вот так тяжко закончилась ее жизнь.
“Мусор в тапочках не выношу!”
— В бильярд вы до сих пор играете?
— Играю всю жизнь. И горжусь, что приложила руку к созданию спортивной федерации бильярда. Я до сих пор ее почетный президент.
— Как реагируют мужчины, когда вы выигрываете?
— Был турнир в Кремле. Играла с Жириновским. Он проиграл мне в последнем шаре. А потом говорит: “Женщинам надо уступать…” Что ж не уступил раньше, в середине партии? А потом, на турнире с актерами, мне попался коллега из МХАТа. Я первую партию проиграла. А вторую — он, причем всухую. От реванша отказался. “Когда нет — когда дуплет”. Это о везении по жизни. Я считаю, на бильярде мне везет.
— В чем вы еще талантливы? В кулинарии?
— Я очень даже люблю готовить. Супы, борщи, “второе” и “третье”. Однажды ко мне пришел журналист, и я его от души угостила. Поставила на стол 3 или 4 салата. А он спрашивает: “Сколько вы знаете рецептов?” Я возьми да ляпни: “Сто”. И вышла статья “Сто салатов Элины Быстрицкой”, где о моей работе — вообще ничего. Вот как я его поразила своей кулинарией! Я умею складывать ингредиенты, весь секрет в этом. Кстати, в Питере в каком-то ресторане есть салат “Элина”, я его порекомендовала.
— Носите ли вы до сих пор каблуки?
— В тапочках я хожу только дома. А на каблуках — всегда. Встаю утром, и прежде чем выйти на улицу, причешусь красиво, положу макияж, долго и придирчиво одеваюсь. Я даже мусор не могу вынести в халате. Есть какие-то вещи, которые прививались мне моими друзьями и коллегами.
Когда я пришла в Малый театр, у нас в труппе были три актрисы, которые окончили Смольный институт. А у них — особая осанка, способ общения, в общем — способ жизни. На гастролях мы много говорили, и меня учила “женскому” Елена Николаевна Гоголева, у которой было строжайшее дворянское воспитание. Эти дамы играли в массовых сценах, в эпизодах. Но как они ходили! Как выглядели, боже мой!
— А у вас есть ученики?
— Я выпустила три курса в училище Малого театра. Последний курс — в 1995 году. Потом заочное отделение ликвидировали. А я занималась именно с заочниками — мне нравилось учить актеров, которые уже работают, но хотят “расти”. Мы все до сих пор общаемся. Они появляются у меня, когда бывают в Москве. Если я приезжаю в города, где они живут, заглядываю в гости. У меня есть ученик — один из ведущих актеров Израиля, есть — популярный режиссер в Германии, один из моих выпускников возглавляет драматический театр в Ростове. В общем, я всеми своими “птенцами” довольна.
— Что вы думаете о современном театре? Легко ли держать классическую планку, когда кругом арт-хаус?
— Театр — явление духовное. И когда на сцене показывают то, что не является обычно предметом искусства, когда пищеварение и прочие процессы организма человека становятся предметом рассмотрения, я с ужасом думаю: зачем, почему?! Русский театр, который многое взял от Щепкина, Станиславского, Немировича-Данченко, прославил русскую культуру на весь мир. И терять это жаль. Я желаю зрителям, чтоб в театре они получали радость для своей души.
