СТЕРВА “СЪЕЛА” ЗИМНЮЮ ВИШНЮ

Она пришла на нашу встречу с сыном Ваней, с новой короткой стрижкой, точно такая же, как 10 лет назад, когда вся страна рыдала над судьбой ее героини в "Зимней вишне". Сразу же поставила условия: о французском муже и личной жизни не спрашивать, о прошлых ролях — тоже, в частности о "Вишне". Ну а обо всем остальном можно и поговорить, например, о ситуации в стране. О кризисе — Почему именно о ситуации в стране? Вы так увлекаетесь политикой или просто считаете, что никакой гражданин этой страны не может остаться равнодушным к тому, что здесь происходит? — Я совершенно не интересуюсь политикой, но дело в том, что мы в ней живем. Наша жизнь после 17 августа превратилась в одну сплошную политику. И хочется уже нормальной жизни, человеческой, а не политической. Потому что политика на самом деле к людям никакого отношения не имеет. Мы родились для того, чтобы жить хорошо, полноценно, весело и радостно, а вовсе не для того, чтобы мучиться и страдать из-за бреда каких-то закомплексованных, внутренне уродливых людей. Это неправильно. Поэтому когда мне сейчас звонят по поводу каких-то интервью о кино, мне даже странно. После 17 августа у меня не было ни одного предложения. — Кризис отразился на вас лично? — Конечно. Меня, как и всех, обворовали. И если раньше я себя считала средним классом, то сейчас с уверенностью могу сказать, что я — беднейшая часть населения. У меня не было кризиса, не было его ни у моих друзей, ни у многих людей, подобных мне. Кризис был у Них. Но Они выстроили нас, как пионеров и сказали: "Давайте деньги". — Вы по своей природе — общественный человек? — Абсолютно не общественный. Даже — антиобщественный. Еще в детстве, в 7-м классе, я вдруг обнаружила, что общественная работа — это когда надо сделать то, чего не сделали другие, хотя это была их обязанность. Я поняла, что это совсем не мой конек. И вообще считаю, что жить общественной жизнью — просто абсурдно, нелогично, неправильно. Люди рождены совсем не для этого, а для того, чтобы жить своей жизнью, в своей семье. — Значит, вы просто будете пассивно ждать лучших времен? — Есть ситуации, в которых, к сожалению, ничего поделать нельзя. Когда от меня что-то зависит, тогда я пру на ситуацию со всей своей энергией. Но в данном случае я думаю, что поставить подножку прущему на ходу танку — никому не нужная жертва. Развитие все равно будет идти к развитию. А все старое отпадет. Другое дело, что нового можно еще очень долго ждать. О женщинах и мужчинах — Как вы считаете, популярные сейчас бизнес-леди — это дань моде или действительно женщины, занимающие значительные посты, способные лучше организовать работу, ответственнее, инициативнее, чем мужчины? — То, что мы совершенно иначе устроены, нежели мужчины, — это абсолютно точно. Но мы, женщины, ведь тоже бываем очень разными. Представление о женщине как о нежном, хрупком, беззащитном создании жизнь уже давно опровергла и вынуждает женщину быть гораздо сильнее, чем ей предназначено природой. А с другой стороны, я все реже и реже сталкиваюсь с теми существами, которых могла бы определить как мужчин. Я могла бы их определить как мальчиков, как дядек, дядьков и просто старых..., не знаю даже, как их назвать. И то же самое происходит с женщинами. Они ведь тоже очень часто тетьки или девочки, которые остаются инфантильными иногда до глубокой старости. В своей беспомощности, доходящей до крайности, в своем желании просидеть всю жизнь на чужой шее, ничего не приобретя как личность. Поэтому женщина, занимающаяся бизнесом, — это какой-то новый тип существа женского пола, меняющий ситуацию, то есть происходит некое развитие. — Почему русские женщины, которые выходят замуж за иностранцев, не могут с ними жить и, как правило, разводятся? — А с нашими они могут жить? Разводятся точно в таких же количествах, как и с иностранцами. Дело не в национальности. Женщина может быть недовольна браком потому, что она хочет быть свободной от унижений и оскорблений. То, что существует мужской шовинизм, это не секрет. Так что женщина боится не брака, а вот этой зависимости, где она окажется в состоянии униженного и оскорбленного существа. Ведь сейчас уже оскорбление происходит не на уровне мордобоя и обзывания "дурой", а в таких ситуациях, которые терпеть нельзя. Когда ты вынуждена порвать потому, что оказываешься рабой, жалкой, ничтожной. Я отнюдь не феминистка. И, безусловно, мы нужны друг другу — мужчины нам так же, как и мы им. Но мы должны прежде всего научиться уважать друг друга. — Вы сказали, что — не феминистка, а к какому типу женщины вы себя относите? — Мне хочется верить, что я все-таки не тетька и не девочка, а женщина. Потому что я очень стремлюсь к тому, чтобы меня уважали. Я не могу терпеть насилие над собой, я не могу терпеть неуважение. — Вы любите заниматься домом? — Если бы я не пошла в артистки, наверное, я бы стала дизайнером или каким-нибудь оформителем помещений. Я люблю украшать дом, часто менять обстановку. Если шкаф два месяца подряд стоит на одном месте, я уже чувствую, что так жить нельзя. Или надо его переставить, или выбросить. Я люблю шить, но не одежду, а, например, подушки, занавески. Это просто мое хобби. Я даже в Париже предпочитала шить сама. О сыне и детстве — Как вы воспитываете сына, чтобы он стал настоящим мужчиной? — маленький Ваня в этот момент, казалось, целиком занятый своим игрушечным мотоциклом, тут же поднял голову и внимательно посмотрел на маму. — ...Пытаюсь внушить ему какие-то мысли. ("Не надо обо мне рассказывать", — строго сказал Ваня.) Я о тебе и не рассказываю. Это мои мысли... Вот вчера я хотела, чтобы он на всю жизнь запомнил, что самое страшное на свете — это ложь и хитрость. Долго на эту тему что-то говорила, но потом поняла, что, по-моему, я разговариваю сама с собой. — А как же ложь во спасенье? — Да, — подхватил Ваня, — можно же так соврать, чтобы спасти человека? — Нет, я не верю в это. Ложь так или иначе когда-нибудь становится явной. Потом этот человек узнает, что ты, лучший друг, его обманул. И ваши отношения оказываются разбиты. — Вы "сумасшедшая" мама? — Да. Он в этом году пошел в школу. И когда, например, он не делает уроки, меня охватывает страшная паника. Я не знаю, как себя вести, что делать. Ведь я же не учитель, я не знаю, как ему помочь. Только бы он вырос умным, — в ужасе думаю я, — только не дураком. А дальше пусть делает все что хочет. — Вы искали какую-то престижную школу для сына? — Не искала. Но сейчас, наверное, поищу, потому что после первой четверти я поняла, что с ними общаются на том же уровне, что и с нами, когда я была маленькой. Общаются тем же старым казачьим способом, без уважения, путем запугивания. Я не хочу, чтобы он боялся. — А сама отличницей была? — Нет, далеко не отличницей, — сквозь зубы шепчет Лена, — мой ответ мог бы быть более откровенным... Но я была законопослушным ребенком, хотя у меня были свои интересы. Я очень любила читать, все остальное мне было неинтересно, и еще занималась спортом — фигурным катанием. У меня даже были попытки заняться этим профессионально. — Сейчас не катаетесь? — Каждую зиму я думаю: надо купить коньки и ходить на каток. И это "надо" каждый раз заканчивается тем, что приходит весна и я думаю: надо пойти купаться. — Если не спорт, то как же вам удается быть в такой хорошей форме? — Ничего особенного я не делаю. Просто стараюсь не обжираться. И когда я замечаю, что толстею, сразу себя останавливаю. Я просто ужасно не хочу быть толстой и страшной. Вообще, до 17 августа я очень любила заниматься собой. Уже казалось, что жизнь налаживается и можно наконец уделить время себе. И вдруг все рухнуло. Что такое хорошо и что такое плохо — Если забыть об августе, то были еще какие-то вещи, из-за которых ваша жизнь складывалась не так, как вы хотите? — ...Да, из-за того, что я не умела говорить "нет". Этому очень трудно научиться. Вот вы лично способны сказать "нет", когда создается какая-то ситуация, в котор