ПОЧЕМУ КЕННЕДИ ГРОЗИЛ ВОЙНОЙ ХРУЩЕВУ? КОГО БРЕЖНЕВ НАЗЫВАЛ "КИСЕЙ"? ЗА ЧТО РЕЙГАНУ БЫЛО СТЫДНО ПЕРЕД ГОРБАЧЕВЫМ? Обычно словом "саммит" ("вершина") называют встречу на высшем уровне между хозяевами Белого дома и Кремля. С исторической точки зрения это, конечно, узурпация термина, ибо саммиты существуют с тех пор, как существуют вожди. Со школьной скамьи мне запомнилась история о том, что первый письменный международный договор, дошедший до нас, был заключен, если не ошибаюсь, между Рамзесом II и Хаттушилем III еще задолго до начала Христовой эры. И шла в нем речь о вечном мире. Никак не меньше. Нарушителями копирайта стали Никита Хрущев и Дуайт Эйзенхауэр. Вы можете спросить: а почему не Сталин и Рузвельт? А потому, что между этих двух "роз" всегда торчал барбос, вернее, бульдог — английский, по кличке Черчилль. Поэтому их встречи назывались не саммитом, а встречами "Большой тройки". По саммитам можно воссоздать всю послевоенную историю с начала советско-американских, а затем — российско-американских отношений. Причем это можно сделать, даже не читая заключавшихся на самих саммитах соглашений. Вполне достаточно изучения физиономий участников саммитов по фотографиям и телехронике. Ну а мне довелось видеть их всех, что называется, в натуре. Первый саммит (Хрущев—Эйзенхауэр в Женеве) формально саммитом не назовешь, поскольку с советской стороны выступала трехголовая гидра — Хрущев, Булганин, Молотов, — олицетворявшая так называемое коллективное руководство как антипод культу личности. Да и Эйзенхауэр был не одинок. Его опекал "дядька" по имени Джон Фостер Даллес. Женевский саммит породил "дух Женевы", как тогда окрестили зародышевое состояние разрядки международной напряженности. Я бы предпочел назвать женевский саммит "принюхиванием". Собственно, в принюхивании и был весь смысл "духа Женевы". Кстати, мы, советские журналисты, писавшие о нем, слово "саммит" тогда не употребляли. Наш МИД, охваченный комплексом неполноценности, "рекомендовал" не шиковать этим иностранным словом и довольствоваться великим русским языком. Отсюда — "встречи в верхах". Никита и Айк прекрасно спелись. В особенности во время вашингтонского саммита, когда у трехголовой гидры отрубили две головы, и оставшийся в одиночестве Хрущев стал нашим Никитой Сергеевичем. Их трогательно сблизило неприятие абстрактной живописи (Айк баловался кистью, Никита — бульдозерами). Если бы не Гарри Пауэрс с его злополучным "У-2", Никита и Айк стали бы неразлучными, как нанайские борцы. А вот единственный саммит Хрущев—Кеннеди в Вене не получился. Никита почему-то решил, что Кеннеди — еще желторотый птенец, и его можно взять на испуг. Но когда Хрущев насел на Кеннеди, видимо, спутав его то ли с Андреем Вознесенским, то ли с Эрнстом Неизвестным, произошло короткое замыкание... Желторотый вспылил. Был даже такой драматический момент, когда вышедший из себя Кеннеди воскликнул: "Мистер Хрущев, если вы хотите войны, вы ее получите". К счастью, наш Никита Сергеевич войны не хотел, а хотел кукурузы и гидропоники. Поэтому он, как и позже на Кубе, дал задний ход. Да и Жаклин подействовала на него благотворно. Парадоксально, но факт: расцвет советско-американских саммитов падает на период брежневского застоя. Чем больше мы загнивали, тем больше на этом удобрении всходили цветы саммитов. Брежнев вел переговоры с тремя американскими президентами — Никсоном, Фордом и Картером. Правда, поначалу и здесь имелся фактор гидры. Двухголовой. Будучи генсеком, Леонид Ильич вынужден был таскать за собой номинального президента страны развитого социализма Подгорного. Затем это ему, видимо, надоело, и он стал и тем, и другим. В одном лице. Американские президенты любили Леонида Ильича. А Картер — так тот вообще относился к нему как к отцу родному, хотя и инвалиду. Никсон дарил Брежневу дорогие автомобили, а Брежнев Никсону — не менее дорогие катера на воздушных крыльях. Тем временем их советники пытались перехитрить друг друга в попытках выцыганить для своей страны более благоприятные условия по контролю за вооружениями. Ни тем, ни другим это не удавалось, ибо неизменно коса-Киссинджер находила на камень-Громыко. Но вот что любопытно: если американские президенты ненавидели Андрея Андреевича, не дававшего разгуляться добрейшему Леониду Ильичу, то сам Ильич души не чаял в Генри, которого он называл Кисей. Как только на "детант" набегали тучи, Брежнев тут же звонил по "горячей линии" в Белый дом и требовал, чтобы немедленно прислали "Кисю" в Златоглавую. Вспоминается такой случай. Я и Валентин Зорин — тот самый, из Гостелерадио, — отловили на дорожках Нижней Ореанды в Крыму Брежнева и Никсона, уже смертельно раненного Уотергейтом. Вожди дали нам интервью на ходу. Каждое из них состояло из двух-трех фраз. Когда мы расшифровали запись, получилась абракадабра. Видимо, ни тот, ни другой не обладали талантом делать одновременно два дела. В данном случае — гулять по парку и членораздельно говорить. После великого совета с нашим главным куратором — Леонидом Замятиным — было принято беспрецедентное в советской журналистике решение: мы похерили интервью руководителей двух супердержав! Брежнев и Форд не были столь близки, как Брежнев и Никсон. Поэтому они дали друг другу по шапке. К счастью, лишь в прямом смысле. Они обменялись уже не автомобилями и катерами, а только зимними головными уборами. Произошло это во Владивостоке, который мои американские коллеги окрестили "Бладивостоком" (в переносном смысле — "Этот Чертоввосток"). Из всех саммитов самое гнетущее впечатление произвел на меня саммит Брежнев—Картер в Вене (1979). К тому времени Леонид Ильич уже перешел из стадии развития в стадию загнивания: он не мог ходить без посторонней помощи (охранников), а "вел переговоры", зачитывая шпаргалки, заготовленные советниками на все случаи жизни. Каждый день мы гадали: "Упадет или не упадет?.." И вот однажды он чуть не упал. Проходило фотографирование на крыльце американского посольства, и богатыри из "девятки" вынуждены были оставить "батю" наедине с Картером. Брежнев пошатнулся, и если бы не Картер, подхвативший его, скатился бы с лестницы. На глазах Картера выступили слезы. (Он был слаб на слезу ничуть не меньше, чем Брежнев.) А в конце переговоров Брежнев и Картер прилюдно обнялись и расцеловались, словно Картер был главою какой-либо страны соцлагеря. Это — единственный поцелуй за всю историю саммитов Москва—Вашингтон. (Картеру затем долго пришлось отмываться. В переносном смысле слова, разумеется.) Как правило, чаще всего преимущество в здоровье и молодости на саммитах принадлежало американцам. К счастью, наш ракетно-ядерный арсенал сводил на нет это преимущество янки. Недаром еще Наполеон говаривал, что "большие батальоны всегда правы". И хотя речь Брежнева была нечленораздельной, зато язык наших межконтиненталок отличался ясностью дикции актеров дореволюционного МХАТа. В смысле здоровья и молодости маятник впервые качнулся в нашу сторону во время встречи Горбачева и Рейгана в Хельсинки. Тут уже пришел черед американцев следить в оба за своим "батей", чтобы он дров не наломал. А это чуть было не произошло. Оставшись наедине без советников, Горбачев и Рейган договорились (вернее, первый уговорил второго) о полном разоружении. Когда об этом решении узнали сопровождавшие Рейгана лица, они в ужасе схватились за голову. Рейган, сгорая от стыда, взял назад свое слово. А Горбачев вернулся в Москву взбешенный. Да, молодость и здоровье не пошли на пользу нашим лидерам. Горбачев был моложе Рейгана и Буша, но его саммиты были цепью необратимых уступок Вашингтону. Сначала он клялся, что Германия объединится только через
Свежий МК 1078