ПРЕДАТЕЛИ

На войне человек не становится ни лучше, ни хуже. Война, как наждак, сдирает с человека все напускное, поверхностное, обнажая его ядро, выставляет его сущность наружу. И если ядро изначально было крепким, то на войне оно станет еще крепче, закалится. Такой человек вынесет все, не сломается. Если же ядро было гнилым, как червивый орех, то война разрушит его окончательно, раздавит, отравит гнилью страха, и такой человек ради сохранения своей жизни пойдет на все... Даже на предательство. Обычно предателей расстреливают. Тут же, на поле боя. В нашей истории эти люди остались живы. И продолжают жить вместе с нами. Окружающие даже не подозревают, какой черной и непристойной была их биография. Кто-то здоровается с ними за руку. Кто-то пьет с ними пиво. Об их подлинной судьбе знают немногие и стараются не вспоминать этого. Но самое страшное, что о них почти забыли даже те, кто должен был огласить предателям суровый вердикт закона... Из материалов уголовного дела: "...21 ноября рядовой Лимонченко К.М. самовольно оставил расположение боевых позиций в районе населенного пункта Орехово Чеченской республики. 22 ноября Лимонченко в сговоре с Крючковым похитили цинк патронов 7,62 мм, десять гранат РГД-5 и ушли к боевикам". n n n Уйти Лимонченко задумал давно. Просто он очень хотел жить и очень не хотел подыхать на этой не нужной никому и насквозь проданной войне. Если генералы хотят воевать, пускай воюют, а он хочет домой. Но домой попасть было не так-то просто. Здоровье у Константина было отменное, болезни не брали коренного сибиряка с детства, и "закосить" под воспаление легких или дизентерию, чтобы отлежаться в госпитале, не получалось. Можно было, правда, сделать самострел — прострелить руку или ногу, но Лимонченко очень боялся боли и слишком любил себя, чтобы решиться на это. Бежать? Если поймают, то за дезертирство ждет тюрьма, — недавно замполит читал им Уголовный кодекс и особое внимание обратил именно на эту статью. К тому же бежать особо некуда — кругом одни чеченцы... Чехи, чехи... Чехи! Точно, как же это он раньше не догадался! Решение перейти на сторону боевиков пришло внезапно, само собой, но Лимонченко сразу понял, что это верный способ сохранить себе жизнь малой кровью, без членовредительства и тюремной отсидки. Чехи сильны, они всегда побеждают, а после завоевания Чечней независимости он вообще окажется в другом государстве. Правда, скорее всего, придется испачкать руки в крови, но это не так страшно — кровь же будет чужая, не своя. Той же ночью Лимонченко вместе с Крючковым, вполне нормальным парнем, тоже считавшим, что умирать ему еще рановато, прихватили цинк патронов и, перепрыгнув через бруствер окопа боевого охранения, направились в сторону Старого Ачхоя. Роман Макаров, бывший военнослужащий: — Да, я знаю Лимонченко и Крючкова. Я встретил их в Старом Ачхое, в блиндаже, где нас держали. Они тоже были в плену, но потом, в феврале, кажется, приняли ислам. Из материалов уголовного дела: "...В августе 1996 года в процессе опроса бежавшего из плена военнослужащего Владимира Денисова была получена информация, что он содержался в школе в селе Старый Ачхой, где в охрану пленных входили 2 военнослужащих ВВ. Один сменил имя Константин на Казбек (в отдельных случаях — Лимон), другого звали Руслан. Оба добровольно приняли ислам". Лимон был зол. Чехи приняли его не так, как он думал, и поначалу засадили в зиндан (глубокую яму в земле) вместе с другими российскими военнопленными и строителями-заложниками. Потом, правда, боевики оценили его подобострастие и выпустили из ямы. Вскоре почтительного "кяфира" выделили из числа остальных шурави, приблизили к себе и даже разрешили принять ислам. Ему выдали пулемет и поставили охранять пленных. Но все равно чеченцы относились к нему не как к своему, и Лимон понимал, что если понадобится, то они сдадут без оглядки, а при случае легко пустят его в расход. Константин рассуждал здраво: надо доказать этим чертовым нохчи, что он будет им полезен, слиться с ними в одну стаю и по-настоящему стать Казбеком, а не Костиком. Как это сделать? Отправиться на передовую и делом доказать свою преданность? Ну уж нет, на это Лимон был не согласен, в таком случае можно было оставаться и в родной роте, которую он по инерции продолжал называть своей, — передовая везде одинакова. Теперешняя должность охранника в тылу его вполне устраивала. Значит, надо проявить "геройство" здесь и закрепиться около спокойного блиндажа с пленными, подальше от стрельбы. И Лимон принялся за дело. Своей первой жертвой он выбрал пленного подполковника ФСБ. Он ничего не имел против него лично, просто подполковник оказался подходящей кандидатурой — фээсбэшников чечены ненавидели особенно. Сначала это не доставляло ему никакого удовольствия, и он бил подполковника без интереса, только потому, что так было надо. Но потом Лимон втянулся, ему стало нравиться чувствовать себя властелином чужой жизни. И он стал избивать подполковника просто ради удовольствия, и даже специально вырезал из дерева дубинку, чтобы не сбивать пальцы. Он бил подполковника в одиночку и вместе с другими охранниками, бил руками и ногами, держал его, когда за дело принимались Иса с Асламбеком, и снова бил. А когда подполковник умер от гематомы мозга, переключился еще на другого пленника-фээсбэшника, в звании прапорщика. Из материалов уголовного дела: "В середине марта Лимонченко выдали оружие, поручив охранять пленных и производить самосуд по своему усмотрению. ...Лимонченко неоднократно вместе с чеченцем по имени Иса избивал до потери сознания саратовского строителя с признаками психического расстройства, чтобы он вел себя тихо и не кричал..." Избивать этого малахольного строителя было одно удовольствие. Он так нелепо убегал от Лимона, откровенно боясь его дубинки, и так смешно верещал, закрывая голову руками, когда Лимон валил его на землю и начинал пинать кованым армейским ботинком в живот. Он не мог удержаться от смеха. Строитель был любимой игрушкой Лимона, и он долго забавлялся с ним, маясь в лагере от скуки. Правда, потом у строителя сильно распухла голова, и Иса запретил бить его, говоря, что тот становится непригодным для работы, и Лимону пришлось оставить парня в покое. Но когда Иса не видел, Лимон иногда позволял себе немножко побить строителя — не сильно, парой ударов сбивая его с ног. Но это было уже не так весело. Олег Васильев, бывший военнослужащий: — В плен я попал в декабре 96-го. Когда нас привезли в Старый Ачхой, Лимонченко с Крючковым уже были там. Они приняли ислам и перешли на сторону чеченцев. Мне тоже предлагали принять ислам, но я отказался. Чеченцы за это перестали меня кормить. Я перешел на подножный корм, чуть не сдох, ел черемшу, крапиву. Выжил. Как выглядел Лимонченко? Плотный, ростом сантиметров сто восемьдесят, в общем, здоровый такой кабан. Но меня он не бил, может, потому, что сам срочником был. Они вообще срочников били меньше, чем остальных, — контрактников там, офицеров или гражданских, но умирали молодые быстрее. А вот кому особенно доставалось, так это контрактникам, их избивали очень жестоко, говорили, что те приехали убивать за деньги. ...В плену я был девять месяцев, все это время Лимонченко и Крючков были с нами, охраняли. Правда, они периодически отъезжали куда-то, но куда, я не знаю. Отъезжали новоявленные моджахеды с рязанскими физиономиями на расстрелы... В начале июня 96-го Лимонченко, Крючковым и еще одним чеченцем, Зелимханом, были погружены на грузовик и вывезены за пределы лагеря шестнадцать контрактников и учитель-чеченец, которых держали в Старом Ачхое. Отвезя контрактников в степь, Лимон приказал им выйти из машины и рыть могилы. "Для себя стараетесь с последним жильем", — шутил палач над своими жертвами. Каменистая почва поддавалась с трудом, и копавшие себе могилы люди были рады этому. Солнечный июньский день, наполненный прохладой и пьянящими запахами леса, был слишком хорош для смерти, и каждый лишний камень в земле, который надо было выковыривать, продлевал их существование в этом дне. И они работали не торопясь, с фаталистическим равнодушием,