Надо сказать, что иная кандидатура в качестве бенефицианта для первого в новом веке и новом тысячелетии выпуска “ЗД”, кроме г-на Макаревича, даже в голову не приходила. Все-таки “Машина Времени” — не просто рок-механизм, бесперебойно и, главное, продуктивно работающий 30 лет кряду, а самый настоящий гиперсимвол эпохи, которую мы проводили восвояси пару недель назад.
Со свойственной ему в повседневной жизни искрометной непосредственностью (на сцене он более академичен и разборчив в выражениях) Андрей Макаревич предварил начало нашего с ним разговора разудалой сентенцией “Понеслось говно по трубам”. Нет, видать, не для красного словца была выбрана столь игривая форма. Случайно Макаревич ничего не скажет. Он не разбрасывается фразами. Просто ха-ха — не его стиль и образ мышления. Как истинный поэт он дорожит словами и не признает пустой или неосмысленной болтовни. Так что беседе был задан явный философский посыл, в глубинном смысле которого — мол, где “говно”, а где “трубы” — нам сегодня, видимо, и предстоит разобраться.
* Надо сказать, что ты со свойственным тебе везением очень удачно ко мне попал, — не дожидаясь положенного по протоколу первого вопроса от журналиста, начал Андрей Макаревич, — потому что с нового года я собираюсь прекратить общение с прессой и должен был об этом как-то заявить. “МК” — очень удобная трибуна, поскольку, как ни верти, а газета одна из самых читаемых. Вот эта стабильность меня заставляет снять шляпу. Если нам понадобится какую-то информацию сообщить человечеству, то журналисты будут отныне это делать через пресс-агента, которого мы заведем. На мой взгляд, с журналистикой происходит что-то страшное. Пришло какое-то новое поколение невероятно безграмотных и удивительно самонадеянных людей, которые считают, что то, чем они занимаются, вот это журналистика и есть. Разубеждать каждого из них в отдельности у меня нет ни сил, ни времени, ни желания. Поэтому если они хотят писать всякую херню, то пусть это делают без нашего участия. Даже если это по нашему поводу.
* Спасибо, конечно, за лестности в наш адрес. Но все-таки как верный солдат журналистского сословия, ползавший пару раз под большевистскими пулями, не могу не заметить, что ругать прессу — любимейшее занятие заскорузлых политиканов. Все беды страны они на прессу свалили. И ты туда же? Ушам своим не верю...
* Ни в коем разе. Я не виню прессу во всем. Я виню ее только в том, что она деградирует на глазах, а другой прессы у нас, к сожалению, нет. Еще недавно все четко разделялось — желтая пресса и не желтая, а сейчас эта граница стала практически неразличимой.
* Сия драматизация представляется немного чрезмерной, но, видимо, какая-то капля переполнила чашу твоего великотерпения. Поделишься?
* Ну, несколько штук. В одной газете, например, выходит интервью с известным рок-энциклопедистом Артемием Троицким под названием “Опостылевшие юбилеи”. Мысль заключается в том, что рок-музыка деградировала окончательно, и у престарелых музыкантов последняя попытка чем-то привлечь зрителя — это придумать себе всякие дни рождения, потому что на них просто так уже никто не пойдет. А если есть что интересное в нашей рок-музыке сегодня, так это Дельфин. Мало того что Артемий Троицкий, который был, в общем, моим старым товарищем, ни слова не сказал про “Машину Времени”, но газета помещает над статьей, где о нас ни слова, нашу большую фотографию, и автоматом каждое слово проецируется прямо на эту картинку. После этого они присылают в день концерта ко мне мальчика-журналиста, чтобы я как бы высказал свою точку зрения. Мальчик посылается с советом взять еще одно интервью у Артемия Троицкого. И вот таких штук было несколько. Ну с какого хера, собственно говоря? Это жутко обидно.
* Хотелось бы этой встречей обозначить на стыке эпох знаковые рубежи нашей рок-истории, к которым “Машина Времени” имеет самое прямое отношение. Обращаясь в туманное прошлое, можно вспомнить, что с самого начала в текстах группы сквозил непозволительный для 70-х годов сарказм по поводу жизненного уклада и общественных устоев того времени. Откуда вы такие смелые появились — и не страшно ли было?
* Нет. Страшно было моей маме. Очень было унылое время... В том, как я смотрю на мир, я, наверное, в самой большой степени обязан своему отцу. Он был членом партии (тогда в СССР была одна партия: КПСС. — Прим. “ЗД”) и одно время даже был членом партбюро Архитектурного института. У него был необыкновенно чистый, где-то даже детский взгляд на вещи. Он никак не мог понять: почему, если мы живем в стране самого передового учения, вокруг все такое некрасивое? Почему такие некрасивые машины, конверты для писем, одежда в магазинах?.. Он это не понимал. Он сам не мог провести некрасивую линию от природы. Это было неприятие социалистической жизни на эстетическом уровне. У нас в доме всегда играла музыка: он любил джаз, которого у нас практически не было, он покупал пластинки Рахманинова... Единственным окошком в мир были пластинки “Вокруг света”, в которых были обязательно песни “социалистических друзей” — болгарские, польские, гэдээрешные, — и вдруг появлялась одна английская или американская, Гарри Белафонте например... И тем не менее, когда отец принес пластинку “Битлз” и сказал: “Вот послушай, болван, что в твоем возрасте ребята делают!” — появилось ощущение, что у меня просто вынули вату из ушей.
* Потрясающий у тебя был отец! Даже трудно представить, что в 60-е годы могли быть отцы, да еще члены партбюро, которые заставляли своих детей слушать “Битлз”...
* Ну, заставил он меня один только раз — потом заставлять было не надо. И вся остальная наша эстрада показалась такой тухлой, такой нечестной, какой-то ватной. Это был 68-й год, начало 69-го. Тут же мы кинулись делать группу.Возникло безумное желание что-то делать такими же средствами. Все остальное было задвинуто на десятый план: девушки, работа...
* Архитектурный институт?..
* Архитектурный институт интересовал, поскольку я рисовал. Я не хотел подводить отца. Я его очень любил и продолжал хорошо учиться невероятными усилиями. И тогда меня выгнали за музыку, а не за плохую успеваемость. Но потом восстановили, и я его закончил. А дальше все происходило постепенно. Я помню, как нас не приняли в бит-клуб. Был такой комсомольский бит-клуб в Москве. Крохотное помещение, подвал какой-то... Это было единственное место, где устраивались концерты всяких групп. Уже были “Скоморохи”, “Скифы” — миллион команд было. Мы попросились, приехали на прослушивание. У нас был единственный усилитель — он сгорел на третьей песне. Мы ужасно выступили. Это был 71-й год. Те самые люди, на которых мы молились, — сказали: “Очень плохо мальчики поют, играют невнятно”. Единственным человеком, который за нас заступился, был Градский. Он сказал: “Все козлы, а они активные, в них есть скоморошье начало”.
* Что вы играли тогда?
* “Солдат”, “Мой первый путь”, “Продавец счастья”. Было несколько юношеских суицидальных песен. В общем, что мы тогда играли, понять было нельзя — это только нам было слышно и понятно. Градский нас очень обнадежил — мы с ним дружили долгие годы и продолжаем дружить. Потом несколько лет мы репетировали в одной комнате вместе со “Скоморохами”, с “Арсеналом” — мы часто встречались, давали друг другу какие-то усилители, Градский нам объяснял, как можно петь, а как нельзя петь, что такое неправильное голосоведение. Мы с уважением выслушивали, но пели по-своему. Стас Намин объяснял нам, что кроме “Битлз” есть современная музыка — есть “Крим”, есть Джими Хендрикс, который играет агрессивнее, — открывал нам глаза на что-то нов