Их две. Теперь я это точно знаю. Одна — актриса Наталья Андрейченко, о которой как будто известно все. Ну, во всяком случае, очень многое. А вторую зовут Наташа. У Наташи грустные глаза, и иногда она нервно улыбается. И если при актрисе Наталье Андрейченко хочется вжаться в стул, то Наташу иногда хочется пожалеть и сказать что-то такое успокаивающее.
Я увидела ее в парижском отеле “Le Faubourg” — она вышла из лифта, вся в оранжевом — или нет, не просто в оранжевом, а в ярко-оранжевом. И я сказала: “Наверное, это наглость с моей стороны...” Но она ответила, растягивая гласные (она часто растягивает гласные): “Сде-е-елаем, что можем, расска-а-ажем, что захотите”. И она, и я были приглашены на ланч Дома “Луи Виттон”. За нами прислали машину. Мы сели, она закурила “Голуаз” и сказала шоферу на английском: “У меня сейчас интервью, видите, я тоже работаю. Спасибо за хорошее путешествие”.
— Я везде сама вожу машину. И как я только живу в России, не знаю: в Москве езжу на такси — хожу пешком и “поднимаю руку”. И народ замечательно реагирует. Вот он, успех: безо всяких телохранителей идешь по улицам Москвы, и никто к тебе не пристает, а говорит: “Здравствуйте!” И я отвечаю: “Здравствуйте!”
— Успех — это всенародная любовь?
— Не знаю. Я об этом никогда не думала. Успех... Нет, не знаю. Скорее моральное удовлетворение от того, что ты сделала. У меня такое было в 1997 году, когда я снялась в четырех фильмах — в двух американских (“Доктор Куин, женщина-врач” и “Возвращенец”), одном немецком (“Русская рулетка”) и в русском (“Восемь с половиной долларов”). Только тогда я себе сказала: “Ну, Наташк, наверное, ты не зря жизнь прожила. Я тебя уважаю, девочка. Потому что вот так, за один год, в четырех фильмах, на трех языках...”
— Учитывая, что вам приходится играть на разных языках, наверное, и к ролями готовитесь долго?
— Очень долго. Очень. Я работаю так, как, может быть, никто не работает — с таким максимализмом. Спасибо Америке: научила меня очень многому, научила приходить на площадку подготовленной. Потому что иначе там никто ни с кем работать не будет.
— Ваш безупречный английский — тоже от максимализма?
— Английский я начинала учить с нуля для фильма “Петр Великий”. У меня были замечательные педагоги, но я, честно вам признаюсь, его и не учила. Поэтому меня часто вызывал к себе продюсер и говорил через переводчика: “Почему ты не учишь английский? У тебя одна из главных ролей, а ты не можешь сказать ни слова”. А на площадке для каждой сцены я просто очень серьезно готовилась — учила текст наизусть.
Вообще, знаете что? Когда мне говорят “звезда”, я этого ужасно не люблю. Не люблю я этого слова, и все. Потому что... Ну как сказать? Я не звезда. Люди сделали тебя звездой, а то, что ты есть, — это просто очень много работы, 48 часов в сутки.
— Если вы такая ответственная, почему же вы не хотели учить английский?
— А некогда было. Я была тогда другая, двадцать лет назад.
— Как же вы тогда, не зная английского, познакомились с оскароносным Максимилианом Шеллом и даже стали его женой? (Первым мужем Натальи был Максим Дунаевский. — В.С.)
— А я с ним и познакомилась именно благодаря тому, что не знала английского. Я приехала на одну из съемок “Петра Великого” — очень красивую. Как сейчас помню, 3 сентября. И был такой солнечный день, Суздаль, красота, желтые деревья, лошади, огромное поле, царь Петр... Я его увидела издалека и подумала: “Ой какой интересный мужчина! Нужно с ним познакомиться, все-таки я играю его жену, Евдокию Лопухину”. Я набралась смелости, вдохнула глубоко, подошла к нему и говорю по-английски: “Я очень зла на тебя. Ты почему меня сослал в монастырь?” Он, конечно, ничего не понял: кто эта женщина, о чем она говорит?.. Но обратил на меня внимание. А фраза была единственной, которую я могла сказать на английском, потому что это был текст из моей роли. Так мы и познакомились (говорят, на первом свидании, в ресторане, они рисовали друг другу то, что хотели сказать. — В.С.). И если раскрутить все к самому началу, я могу вам теперь ответить на вопрос, почему я не учила английский. Для того, видимо, чтобы я могла сказать Шеллу эту фразу и познакомиться с ним.
— Вы что же, подвержены мистицизму?
— Я всегда рассматриваю, для чего в моей жизни каждый шаг. Если правильно видеть ситуацию, тебе такие биллборды будут растянуты со знаками... Но это если правильно видеть. Этому ведь нужно учиться долго, всю жизнь: накапливать опыт, узнавать мир, людей, себя, почувствовать желание поухаживать за собой, полюбить себя и других, помочь кому-то. И слава богу, что судьба всегда показывает, где что: где следствие, где причины, и как все сложилось... Стойте, подождите. Кто это там? Степка Михалков?! Нет?!
На улице действительно был Михалков-младший — садился в машину. Он не видел порыва Натальи, которая вот только что сидела возле меня в ярко-оранжевом костюме, в черных солдатских ботинках и курила “Голуаз” — и вдруг вспорхнула как птица, открыла дверь и попыталась вылететь на улицу. Но не смогла, задела проезжавший в двадцати сантиметрах “БМВ”. Пока водители улаживали инцидент, мы разглядывали глубокую вмятину на бампере чужой машины. У Андрейченко испортилось настроение. “Напишите об этом, пожалуйста: “Андрейченко в Париже разбила “БМВ”, — сказала и надолго замолчала. А потом вдруг засмеялась: — Я как ребенок. С широко распахнутыми глазами. С детскими порывами... — Достала зеркало, накрасила губы: — Давайте дальше”.
— Вас в Америке не мучил комплекс никому не известной актрисы: в СССР вы были звездой, а там ведь пришлось начинать с нуля?
— О, это очень сложно. Это о-о-очень сложно. Как объяснить? Ведь я столкнулась с американской индустрией. Это не индустрия художественного фильма, а индустрия развлечений, вы понимаете, о чем я говорю? Так вот, я уехала как раз от индустрии художественного фильма в индустрию развлечений. Шоковая ситуация. Ровно полтора года в Голливуде я брала уроки профессионального английского, работала с лучшими педагогами по удалению акцента, изучала дыхательную гимнастику, занималась профессиональным спортом с личным тренером. И была очень несчастна: мне казалось, что жизнь закончена, ведь я полтора года сидела в Голливуде и не работала! Но только теперь я могу сказать, что это один из самых счастливых периодов в жизни, потому что у меня была возможность заниматься Наташей. Подарить ей эти полтора года: что-то узнать, что-то изучить...
А потом позвонили от моего учителя, Сергея Бондарчука, который собирался снимать “Тихий Дон”. И пригласили на роль Дарьи. Я радовалась как ребенок. Только фильм-то не вышел. Он лежит в банке в Лондоне. Туда летали и Ирина Константиновна (жена Бондарчука Скобцева. — В.С.), и Гусинский — пытались его выкупить. Безрезультатно. Одновременно я получила приглашения на пробы в два американских фильма — “Сталин” с Шеллом и “Товарищ на лето” с Негодой. Я очень хотела сниматься в “Сталине”. Но, увы, ничего не вышло, я уже подписала контракт на “Тихий Дон”.
— Как вам давались первые кастинги в Америке?
— Я очень переживала. Мне было так трудно, я даже вам объяснить не могу. Я готовилась, я учила текст, я разбирала роль. Но я всегда была такая, какая есть, несу то, что у меня есть, не пытаюсь себя изменить — такой вот русский вариант. Может, меня слишком много? Но я никогда этого не боялась. А сло-о-ожно было! Школа, как я говорю, “мордой об асфальт” — многому учит.
— Какой же первый урок она вам дала?
Наталья молчит. Закуривает. Потом говорит:
— Очень трудно получать отказ