В коридоре второго этажа Физического института Академии наук паркет обладает выдающимися вокальными способностями — скрипит под ногами на все лады. А ног в этот день здесь прошло много: профессора, маститые академики, рядовые сотрудники ФИАН... По крайней мере половина из них — с букетами цветов. “Виталий Лазаревич здесь? Лауреат-то когда появится? Пришел уже?” Однако на двери, отмеченной бумажной табличкой “В.Л.Гинзбург”, до поры до времени красовался массивный замок. Новоиспеченный лауреат Нобелевской премии появился лишь в половине первого. И завертелась-закружилась торжественная круговерть...
Честное слово, мне показалось, что, принимая от многочисленных визитеров поздравления-букеты-поцелуи, виновник торжества глядел на все происходящее с какой-то внутренней иронической улыбкой.
— Я не считаю себя великим ученым, который создал нечто сверхвыдающееся... Конечно же, у меня есть здоровое чувство тщеславия, и я рад, что получил Нобелевскую премию, но уж никак нельзя сказать, что она мне и по ночам снилась. Тем более что, насколько мне известно, работы мои фигурировали в списках Нобелевского комитета по крайней мере лет тридцать. Хотя это и закрытая информация, но порой некоторые приятели-академики в дружеской беседе мне потом признавались: “Витя, а мы ведь тебя выдвигали на Нобелевскую!” Единственное, что меня действительно бы очень обидело, если бы за работу, сделанную мной, премию получил другой ученый. Но этого не случилось...
В свою победу Гинзбург поверил не сразу.
— Никак не выбирали меня шведские академики! Решил уже — значит, не суждено, привык к этой мысли. И в тот день, когда должны были объявлять имена лауреатов в области физики за нынешний год, никаких предчувствий не ощущал — сидел в кабинете, занимался какими-то бумажками. Вдруг звонок — незнакомый голос по-английски: “Господин Гинзбург? Поздравляем — вам присуждена Нобелевская премия!” Я даже усомнился: “А вы меня не разыгрываете?” Поверил лишь после того, как он упомянул других награжденных — Абрикосова и Леггета: эти фамилии мне знакомы, а телефонный шутник вряд ли столь сведущ в наших физических делах... Вот так и понял я, что стал нобелевским лауреатом. Даже могу, наверное, считаться рекордсменом по возрасту. Капица получил такую премию, когда ему было 84, а я ведь на три года его старше.
Список титулов и наград Виталия Гинзбурга впечатляет. Действительный член Академии наук, лауреат Государственной, Ленинской и еще нескольких премий, иностранный член девяти зарубежных академий (в том числе Американской Национальной академии наук и Лондонского Королевского общества), заведующий кафедрой в Физтехе, автор сотен научных статей и книг, имеющий один из самых высоких у нас индексов цитируемости... А между тем, как выяснилось, мэтр не имеет даже диплома о высшем образовании!
— Дипломную работу в Московском университете я написал и защитил ее в 38-м. Даже с отличием. Но вот самой “корочки” тогда не получил. Так что до сих пор диплом о высшем образовании у меня имеется “в принципе”... Когда в 1942 году, находясь вместе с Академией наук в эвакуации в Казани, я защищал докторскую диссертацию, отсутствие этого документа в вещественном, так сказать, виде вызвало некоторые проблемы. За невозможностью обратиться в столь суровое время в архив университета пришлось составить справку примерно такого содержания: “Мы, нижеподписавшиеся профессора МГУ, помним (или знаем), что Виталий Лазаревич Гинзбург закончил в 1938 году физфак МГУ”. Эту “индульгенцию” подписали несколько человек из числа знакомых мне университетских ученых, бывших в ту пору в Казани. И сошло.
Знаменитому физику-теоретику и свежеиспеченному нобелевскому лауреату не чужда, оказывается, вера в судьбу.
— Во всяком случае, я понимаю суеверность: даже сегодня человек, его жизнь и судьба — это лодчонка на волнах: перевернет — не перевернет... Я всегда был суеверен, но не стыдился и не стыжусь этого. Имел неоднократно возможность убедиться, насколько велика роль случая в человеческой жизни. Вот, например, когда я поступал на второй курс физического факультета, меня направили вместе с другими в военный госпиталь для того, чтобы решить вопрос, в какую группу зачислить — гражданскую, где не было военной подготовки, или военную, где готовили армейских командиров. Я был тогда очень тощ, не весил и 60 кг при своих 180 см роста. В кабинете какой-то пожилой врач ткнул меня рукой в горло, произнес слово “струма” (потом выяснилось, что речь идет о некоем увеличении щитовидки) и зачислил в гражданскую группу. Загадочная “струма” так и не дала себя знать до сих пор, но жизнь мою повернула совсем по-другому. Что было бы со мной, если бы оказался тогда в военной группе? Предсказать не слишком трудно: большинство моих однокашников, попавших в эти группы, через несколько лет погибли на войне.
Судьба упорно не допускала Виталия Лазаревича до армейской стези. Еще немного позднее, осенью 1938-го, когда подошла пора распределения молодых выпускников физфака, Гинзбургу и его товарищу Левину вдруг пришли повестки о призыве в армию.
— Первоначально мне предстояло ехать в подмосковный городок Верею, куда направили было работать по распределению — учителем в школе. Однако кафедра (где я считался в разряде “способных”) подала заявку, желая оставить меня в аспирантуре, и тогдашний зав. кафедрой Г.С.Ландсберг сумел-таки настоять на своем. А тут — повестка! Вообще-то аспирантура давала отсрочку от армии, но уже в следующем, 1939 году это правило было отменено: мы оказались последними, кто смог воспользоваться такой льготой!
Когда началась война, Виталий Лазаревич попробовал было записаться добровольцем в истребительный батальон, но его не взяли. Вместо передовой пришлось вместе с Академией наук, в которой к тому времени работал, отправляться в эвакуацию в Казань.
— Именно там, в холодной комнате, где даже вода замерзала в ведрах, я и начал в 1942 году работать над теорией сверхпроводимости, за которую теперь меня наградила шведская академия.
Полвека назад в жизни Виталия Лазаревича едва не случился еще один крутой поворот. Ученый-физик оказался “под ударом” бомбы.
— В 1948 году нашему Теоретическому отделу ФИАН, который возглавлял Игорь Тамм, было поручено заняться разработкой водородной бомбы. Это дело считалось полубезнадежным, может быть, именно поэтому его и поручили вести Тамму. Игорь Евгеньевич был на очень плохом счету у службы госбезопасности как бывший меньшевик, интернационалист. Вдобавок и брата его расстреляли в 1937-м, кажется, году. В случае неудачи Тамма, конечно, ждала столь же незавидная судьба. Однако меня от непосредственного участия в проекте отстранили по весьма “веской” причине. В 1946 году я женился, а моя супруга Нина мало того, что была дочерью “врага народа”, так еще и сама попала на несколько месяцев в тюрьму по обвинению в студенческом заговоре с целью подготовки покушения на товарища Сталина. Бред полнейший, но ее все-таки отправили в ссылку в Горький. А я вместо того, чтобы ехать “на объект”, в закрытый Арзамас-16, остался “за часовыми” — в Москве во главе небольшой “группы поддержки”. А вот Сахаров поехал вместе с Таммом.
Андрей Дмитриевич пришел в Теоретический отдел в 1945 году — аспирантом.
— Мне он тогда казался довольно способным, но ничем особо не выделяющимся человеком. “На бомбу” он попал, как я знаю, во многом благодаря случайности. У Сахарова уже была семья, маленький ребенок, а с нормальным жильем никак не получалось. Об этом вспомнил директор института Вавилов и позвонил нашему Тамму: “Включите в свою группу Сахарова — может быть, ему под это дело удастся хотя бы комнату выбить!”. Вот так началась для Сахарова эта “водородная” эпопея...
Об Андрее Сахарове Гинзбург вспоминает с большой теплотой.
— Сахаров много сделал для физики. Но ему приходилось слишком много